Зеленый дом
вернуться

Крамер Теодор
Шрифт:

Песня на окраине

Испятнан гарью городской последний ряд лачуг, и только чахнет день-деньской за ними жалкий луг. Как ты отчаянно мила, тебе так мало лет; я — городьба, на мне смола; ты — яблоневый цвет. Под вечер забрести сюда, на насыпь лечь вдвоем; гудят всё время провода о чем-то о своем. Брусчатник вечно перегрет, летит по ветру шлак; я — словно коксовый брикет, ты — словно алый мак. Проходит ночь, полдневный зной по скупости храня; курится над любой стеной горячий воздух дня. Акациями на юру овеян наш ночлег; я — пыль, что прячется в кору, ты — первый сладкий снег.

Коль хоть один открыт трактир…

Спешат кабатчики: скорей задвинуть сталь щеколд; огонь бессонных фонарей неумолимо желт. Ползет из подворотных дыр — тяжелое тепло. коль хоть один открыт трактир — ну, стало быть, свезло. Пусть циферблату и темно, у стрелок — свой делёж; акаций запах сладок, но горчит, едва вдохнешь. Ползет со стен отмокший мел под ноги, как назло; кто шлюху зацепить сумел — тому, считай, свезло. Шлагбаум фыркает огнем, край неба — чуть белей; пыль, та же самая, что днем, кружится вдоль колей. В ночлежку лучше б ни ногой, да больно тяжело, — ну, прикорни часок-другой: тебе, считай, свезло.

Кафешка при дороге

Зальце заштатной кафешки возле развилки дорог. Здесь ни погонки, ни спешки — смело ступи на порог. Право, бывает и хуже, кисло вокруг не смотри. Движутся барки снаружи, трубки дымятся внутри. Кофе и булочка с тмином, а за окном — облака вдаль уплывают с недлинным, чисто австрийским «пока». Чужд размышлений тревожных этот приветливый кров, правил помимо картежных и биллиардных шаров. Тянутся дни как недели, длятся минуты как дни. Детка, не думай о деле, дядя, костыль прислони. Здесь, у дорожной излуки, мы коротаем года: сумрак протянет к нам руки и уведет в никуда.

Тост над вином этого года

Орех и персик — дерева; скамей привычный ряд; я чую лишь едва-едва, что мне за пятьдесят. Вот рюмку луч пронзил мою, метнулся и погас, — я пью, хотя, быть может, пью уже в последний раз. Пушок, летящий вдоль стерни, листок, упавший в пруд, зерно и колос — все они по-своему поют. Жучок, ползущий по стеблю, полей седой окрас; люблю — и, может быть, люблю уже в последний раз. Свет фонарей и плеск волны, я знаю — ночь пришла, стоит кольцо вокруг луны, и звездам нет числа; но, силу сохранив свою, как прежде, в этот час пою — и, может быть, пою уже в последний раз.

Вечер перед операцией

В больнице тихо, полночь на земле. Да не умру я завтра на столе! Я буйабеса не поел в Марселе, я в роще пальм не погулял доселе… О, пусть я поживу и погрешу! Мария, исцели меня, прошу! Листва сошла, узоры на стекле. Да не умру я завтра на столе! Я — тот сосуд, в который скорбь людская сбегается, затем легко стекая по капле к моему карандашу… Мария, исцели меня, прошу! Часы почти не движутся во мгле. Да не умру я завтра на столе! Еще в миру так широка дорога, и не написано еще так много того, что только я один пишу!.. Мария, исцели меня, прошу!

Шлюха из предместья

Дождик осенний начнет моросить еле-еле; выйду на улицу, и отыщу на панели гостя, уставшего после тяжелого дня, чтобы поплоше других, победнее меня. Тихо взберемся в мансарду, под самую кровлю (за ночь вперед заплачу и ключи приготовлю), тихо открою скрипучую дверь наверху, пива поставлю, нарезанный хлеб, требуху. Крошки смахну со стола, уложу бедолагу, выключу тусклую лампу, разденусь и лягу. Буду ласкать его, семя покорно приму, — пусть он заплачет и пусть полегчает ему. К сердцу прижму его, словно бы горя и нету, тихо заснет он, — а утром уйду я до свету, деньги в конверте оставлю ему на виду… Похолодало, — наверное, завтра пойду.

Старые рабочие

Старым рабочим в мороз не нужны свитера, ждут возле фабрик они с полшестого утра, смотрят, кто прежде гудка проскользнет в проходную, и не торопятся делать работу дневную. Старых рабочих в цехах окружает уют, спешки не любят, казенных вещей не берут, дружно ругают в столовой фабричной кормежку, носят с собою из дома горшочек и ложку. Старым рабочим не в жилу сидеть в кабаке, лягут на травку, а то соберутся к реке, смотрят на злаки, на борозды, взрытые плугом, речи со звездами долго ведут и друг с другом. Старых рабочих судьба не сгибает в дугу, но не пытайся найти их на каждом шагу: меньше на свете была бы, пожалуй, тревога, если бы их оставалось еще хоть немного.

Из сборника

«ХВАЛА ОТЧАЯНЬЮ»

(1946–1972)

Там, за старым рынком, есть квартал,

Там, за старым рынком, есть квартал, что давно меняться перестал: без толку то лето, то зима гложут толстостенные дома. Там одна к одной, как на подбор, прилепилось множество контор; звон к вечерне грянет с высоты — скоро станут улицы пусты. Лишь старик-привратник со двора уходить не должен до утра да трактирщик ночи напролет свой заветный погреб стережет. И, рукой хозяйкиной блюдом, пробуждается веселый дом, чтобы гость захожий мог всегда наверстать пропавшие года.