Шрифт:
До сих пор никто не заметил, что теория успеха в общест
венной жизни в точности соответствует принципу свершивше
гося факта в политике.
Париж, 23 октября.
< . . . > Новое, доселе неизвестное ощущение, симптоматичное
для новых обществ, сложившихся после 1789 года, это ощуще
ние, что существующий социальный строй продержится не
больше десяти лет. Со времени Революции общества больны;
и даже выздоравливая, они чувствуют, что снова занедужат.
272
Идея относительности принципов и недолговечности прави
тельств проникла во все умы. В XVIII веке только король гово
рил: «Это продлится, пока я жив». Теперь привилегия так
говорить и думать распространилась на всех.
31 октября.
< . . . > Боюсь, что воображение — это бессознательная па
мять. Чистое творчество — иллюзия ума, и вымысел разви
вается лишь из того, что произошло. Он имеет свою основу
единственно в том, что вам рассказывают, в газетных сообще
ниях, которые попадаются вам на глаза, в судебных отчетах,—
словом, в реальной действительности, в живой жизни. <...>
< . . . > Комическое на сцене в наши дни — это шутка в духе
богемы, полная жестокого цинизма, беспощадная насмешка над
всеми недугами, над всеми иллюзиями, над всеми человече
скими установлениями: насмешка над чахоткой, над материн
ским, отцовским, сыновним чувством, над брачной ночью. Это
поистине дьявольское выражение парижского скептицизма, это
смех Мефистофеля в устах Кабриона *. <...>
8 ноября.
«Знаете ли вы, как был взят Севастополь? * Вы думаете, бла
годаря Пелиссье, не так ли? — говорит нам Эдуард и продол
жает: — До чего же курьезна подлинная история! Благодаря
Пелиссье? Вовсе нет, Севастополь взяли благодаря министру
иностранных дел».
Во время войны в Петербурге находился прусский военный
атташе г-н Мюнстер, слывший русофилом, который посылал
прусскому королю донесения обо всех военных тайнах, обо
всех военных советах, происходивших у императриц. Прусский
король никому, даже своему первому министру г-ну Мантей-
фелю не сообщал об этих донесениях. Он знакомил с ними
только своего ближайшего друга и наставника г-на Герлаха,
этакого древнегерманского мистика, верноподданного консер
ватора, ретрограда, наподобие де Местра, которому не давали
спокойно спать всяческие выскочки, «национальное право» и
визит королевы Виктории в Париж.
Господин Мантейфель узнал об этих донесениях; он прика
зал их выкрадывать и снимать с них копии, когда из дворца их
пересылали Герлаху. Благодаря этой проделке Мантейфеля
мы их и получили. Французское правительство подкупило
18 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
273
человека, который перехватывал корреспонденцию для ми
нистра.
В этих донесениях содержались всякого рода секретные со
общения касательно Севастополя. Например: «Если в такой-то
день в таком-то месте пойти на приступ, Севастополь будет
взят. Стоит только ударить на город в одном пункте, и все бу
дет кончено. Но пока французы не найдут этого пункта —
nix» 1.
Император, получив эти сведения, посылает Пелиссье при
каз штурмовать Севастополь, пойти на приступ в таком-то ме
сте, которое он ему указывает; но он не может ему открыть,
на чем зиждется его уверенность. Пелиссье, памятуя о неудач
ном штурме 18 июля, не хочет атаковать. Депеша за депешей.
Главнокомандующий, которому это надоело, перерезает провод
и не идет на штурм. Взбешенный император хочет отправиться
на театр военных действий. Телеграф исправляют. Благодаря
указаниям Мюнстера французы достигают Черной речки, а за
тем атакуют Малахов курган именно в том месте, где следовало
атаковать. И эти бумаги обошлись нам всего лишь в шестьде
сят тысяч франков — сущая безделица. Извольте теперь по