ным, северным небом, чувствуется любовь и тяга ко всему, чем

богаты теплые страны. Сады полны цветов, лавки полны юж

ных фруктов. Пристрастие к экзотическому, которое ощущается

также в обезьянах Альбрехта Дюрера и львах Рембрандта.

Сегодня вечером в кофейне я видел, как люди в сапогах с го

ленищами чуть не до живота покупали ананасы: Миньона взды

хает по краю, где зреют апельсины! * < . . . >

Нюренберг, 16 сентября.

Нюренберг напоминает рисунок пером Гюго. По улицам

бесшумно ходят Щелкунчики, а в башенках домов сидят за

думчивые женщины, рассеянно глядя в окошко и роняя на про

хожего улыбку, как роняет цветок лепестки.

Вечером мы говорим о том, какой допотопной жизнью здесь,

должно быть, живут. Все сводится к семье! И эта жизнь, навер

ное, течет так же бездумно, как пересыпается песок в песочных

часах. От жизни нюренбержцев мы переходим к нашей и сетуем

на то, что наша молодость обречена на каторгу бедностью, из

которой мы пытаемся выбиться и которая разрушает иллюзии,

смиряет юные порывы и отравляет радости. А как скоро ухо¬

дит душевная молодость! И когда в кошельке заводится не¬

много денег, она уже улетела... Так бывает в любви: нет больше

двух существ, слившихся воедино, — между тобой и женщиной

встает некто третий и смеется над вами обоими.

На кладбище, среди каменных надгробий с бронзовыми гер

бами, есть одно, на могиле какой-то американки, где высечен

настоящий боевой клич веры: «Resurgam» 1. А неподалеку, на

могиле какого-то жестянщика или, может быть, аптекаря — на

стоящий герб шута горохового: два отлитых из бронзы

шприца — наглядное доказательство, что этот народ совер-

1 «Восстану из гроба» ( лат. ) .

269

шенно недоступен для иронии и что в Германии совершенно не

чувствуют смешного.

Сен-Виктор после целого дня консультаций с самим собой и

с нами покупает позолоченного деревянного слона с часами на

спине и кое-что из фарфора. И он так трясется над своими по

купками, высказывает столько волнений, столько опасений

при их упаковке, как будто дело касается стотысячной цен

ности.

Он рассказывает нам по этому случаю о самом прекрасном

свидетельстве преданности, какое только возможно: Шарль

Блан привез в Париж из Копенгагена, в подарок своей любов

нице, фарфоровый сервиз, который он всю дорогу держал на

коленях.

Теперь Сен-Виктор проникается большим доверием к нашей

компетентности в вопросе о покупке художественных изделий.

Мы шутливо болтаем о торговле такими изделиями и о том,

какой она могла бы стать прибыльной в руках умных людей.

Он загорается, он уже увлечен! Он, дескать, получит от Со-

лара тридцать тысяч франков и вложит их в дело, вот вам и

магазин! И он почти сердится на нас за то, что мы не хотим

осуществить эту мечту, которая приводит его в восторг и упое

ние. Поскребите критика, и вы увидите Ремонанка *.

Мюнхен, 18 сентября, вечером.

Мюнхен — это пивная в Парфеноне из папье-маше.

И здесь тоже повсюду рокайль, как протест против архаизма в

маленьких моделей всех больших памятников, — самый тонкий

и изящный рокайль.

В музее с Сен-Виктором. Перед каким-то дурацким, скверно

написанным портретом он восклицает: «Какая убежденность,

какая искренность!» Перед плохой мадонной, которая закры

вает глаза, умирая: «Какое чувство! Это последнее слово ми

стического искусства!» Перед «Рыцарем Баумгартнером» Аль

брехта Дюрера, который изобразил его в позе отдыхающего:

«Какая усталость! Это усталость рыцарства: феодальный строй

умирает». Он же говорил перед «Сикстинской мадонной»: «Ка

кого ужаса полон взгляд у богоматери. Она держит величест

венного младенца так, словно у нее на руках тяжесть всего