смотреть взятие Малахова кургана на Панораме * — вот как

его представляют для народа, вот как его изображает история

Тьера!

Воскресенье, 18 ноября.

Поэты и мыслители — это больные: Ватто, Вольтер, Гейне...

Похоже на то, что мысль вызывает недомогание, расстройство,

болезнь. Тело, по-видимому, неподходящее вместилище для

души.

Вечером я пошел в «Эльдорадо», большой кафешантан на

Страсбургском бульваре, роскошно декорированный и распи

санный зал с колоннами, нечто вроде берлинского Кроля.

Наш Париж, Париж, где мы родились, Париж 1830—

1848 годов уходит в прошлое. Не в материальном, а в духов

ном смысле. Общественная жизнь быстро эволюционирует, и

это только начало! Я вижу в этой кофейне женщин, детей, су

пружеские пары, целые семьи. Домашняя жизнь замирает,

снова уступая место жизни на людях. Клуб для верхов, кофейни

для низов — вот к чему приходят общество и народ. От всего

1 Испорч. «nichts» — ничего ( нем. ) .

274

этого здесь, в Париже, на этой родине моих вкусов, я чувствую

себя как в чужом краю. Мне чуждо то, что наступает, то, что

есть, как чужды новые бульвары *, от которых веет уже не

миром Бальзака, а Лондоном или неким Вавилоном будущего.

Глупо жить в переходное время: чувствуешь себя неприютно,

как человек, вселившийся в только что отстроенный дом.

Величайшие гении из числа роялистов — Бальзак, Шато-

бриан — в сущности были скептики, ни во что не верили. < . . . >

24 ноября.

Сегодня вечером, сидя у нашего камелька, Путье опять рас

крывает перед нами книгу своей жизни на странице счастливой

нищеты. Снова рассказывает о том доме на улице Ратуши, где

жил всякий сброд и где по понедельникам дежурили полицей

ские, чтобы помешать его обитателям драться на лестницах.

В этом доме тетушка Франсуа сняла для него у одного полицей

ского полкомнаты, где он оставался один. Три оконца; замыз

ганные обои; побеленная — чтобы были видны клопы — стена,

у которой стояла кровать; стена высотой в десять футов перед

опускным окном.

И, однако, там ему было хорошо. Полицейский задерживал

женщин легкого поведения, но вместо того, чтобы отправлять

их в Сан-Лазар, приводил их к себе и спал с ними. Это были

твари всякого пошиба, из всех кварталов, от сорокалетней за

марашки до лоретки, разодетой в бархат и шелк; одни были

до того изнурены, что спали без просыпу по целым суткам, дру

гие отправлялись к трактирщику и покупали столько еды, что

хватило бы на двоих мужчин. Случалось, им еще раз приходи

лось выходить — на этот раз к митингу * за парой свечей. За

женщин, которых ему передавал полицейский, Путье платил

тем, что сочинял за него рапорты, обратившие на себя такое

внимание в префектуре, что полицейского чуть было не произ

вели в сержанты.

В его рассказе много любопытных и очаровательных дета

лей. В душные летние ночи, когда клопы не давали спать, эти

шалопаи в одном белье выходили из дому с кувшином и гра

фином и шли за водой. У водопоя они раздевались и проводили

часть ночи в воде, купаясь вместе с таможенниками, один из

коих, одетый, не давал полицейским составить протокол.

Однажды у них украли графин и кувшин.

18*

275

29 ноября.

В четверг мы рылись перед обедом в трех папках Гаварни,

просматривая его этюды, где он зарисовывал сапог или складку

панталон, как другие рисуют торс или грудь.

«Да, — говорит он, глядя на этюд женщины, наливающей

вино в стакан, — да, это госпожа Геркулесиха» (госпожа Герку-

лесиха — натурщица, знаменитая своими сумасбродствами).

И так обо всем. Наш хохот заставляет его встать с кушетки, на

которой он лежал, разбитый усталостью. Мы рассматриваем

рисунок, где изображен урок рисования: барышни с серьезным