изящной. Г-н Карвало, когда у него болел сын, каждый день

приносил ей букет цветов, пока мать настоятельница не запре-

286

тила ему это: «О, артисты никогда не платят, это уж известно,

они расплачиваются контрамарками!»

Потом принимаются вспоминать оргию, устроенную в поне

дельник по случаю проводов старого года.

— Ну Лабэда, ты слегка перебрал!

— Я?

— Должно быть, на следующий день тебя здорово мутило

с похмелья. Помнишь, как ты сказал официанту, который гасил

свет: «А почему это вы берете на себя роль нового Иисуса На-

вина»?

— Но ведь Иисус Навин, наоборот... — начал кто-то.

— Ну что ж, Иисус Навин остановил солнце, — говорил Ла-

бэда, — а официант...

— Остановил траты! — подхватывает доктор.

Доносится колокольный звон — в часовне отпевают покой

ника. Из окна видны похоронные дроги, ожидающие гроб. Сред

ство сообщения с вечностью.

— Ах, вот как! А что делали такой-то и такой-то?

— О, они-то вели себя хорошо. Сидели в уголке, а тому

только и оставалось, что снимать и протирать очки.

— Но ты-то! Сразу стало видно, что ты начинаешь пьянеть,

когда ты захотел чокнуться с газовым рожком...

— А я заметил, что ты нагрузился, когда ты сел играть в

карты: у тебя в руках были десятифранковые бумажки...

— Ты ведь знаешь, Лабэда, что эта помощница Соломен

ного чучела, которой ты прочел лекцию...

— Какую лекцию?

— Разве ты не говорил ей о Рабле?

— А, да, я прочел сногсшибательную лекцию...

— Так вот, эта женщина у тебя на совести!

— Как так?

— Ты ее убил... Ночью ее привезли в приемный к Пьерару:

апоплексический удар! На следующий день, в полдень, она

умерла. Видно, твоя лекция ударила ей в голову!

Потом Лабэда вызывают. Он возвращается: «Что собой пред

ставляет номер сорок девятый?» — «Почем я знаю? Я помню

больных по кроватям, а не по номерам!..» Он снова выходит.

Входит человек в черном кашне. Ему предстоит держать пятый

экзамен, и он пришел получить у практиканта сведения о боль

ных, о которых его будут спрашивать, — такие услуги здесь все

друг другу оказывают.

«Вот что, надо сходить к Вельпо. Если он киснет, мы сы

граем с ним в карты...» Доктор, попросив чернила и ручку,

287

примостился на краю стола и принялся делать на своей диссер

тации о бешенстве дарственные надписи товарищам по ордина

туре, спрашивая у них, как пишутся их имена.

В четыре часа мы возвращаемся в больницу послушать мо

литву; и при звуке тонкого девичьего, пронзительного и вместе

с тем певучего голоса коленопреклоненной послушницы, воз

носящей благодарение богу за страдания и предсмертные муки

всех этих несчастных, которые приподнимаются на кроватях

или подползают к алтарю, у нас дважды навертываются слезы

на глаза, и мы чувствуем, что изнемогаем от этого изучения

живой жизни и что пока с нас довольно, довольно!

Мы уходим оттуда и замечаем, что наша нервная система,

потрясенная и издерганная, — хотя мы этого не сознавали, по

глощенные наблюдением, которое требовало от нас духовного

и физического напряжения, — не выдержала всего того, что мы

видели. Идем по улице отупевшие и разбитые, словно провели

всю ночь на маскараде или за карточным столом; ни одной

мысли в голове, одни только образы. На душе уныло, словно

мы несем в себе больничную атмосферу. Вечером у нас до того

взвинчены нервы, что от шума упавшей вилки мы вздрагиваем

всем телом и приходим в раздражение, чуть ли не в ярость! Си

дим у нашего камелька, по молчаливому уговору не произнося

ни слова, и боимся пошевельнуться, как усталые старики.

27 декабря.

Это просто ужасно, когда вас преследует больничный запах.

Не знаю, сохранился ли он в самом деле или мне это только чу