этом кругу мы чувствуем себя чужаками, нам здесь так же не

по себе, как тем, кто внезапно заброшен в одну из французских

колоний, где только внешняя сторона жизни доступна нашему

пониманию, а душа — за сотни лье от нашей. < . . . >

Шарье до революции — пастух; кое-что скопив, а кое-что

подзаняв у себе подобных, заводит в Торси торговлю строи-

1 Правдой или неправдой ( лат. ) .

142

тельным лесом, скупая его в огромном парке. Во время рево

люции приобретает замок — пятьдесят тысяч франков серебром

и ассигнациями. Продает решетки, свинец, железо за восемьде

сят тысяч франков. Затем продает на порубку лес, с возвра

щением земли по прошествии пяти лет, что приносит ему при

быль в двести тысяч франков, не считая земли. Его сын богат,

бывает в свете, женится на бесприданнице, дочери генерала

д'Эльбе, и берет себе имя де Жерсон. < . . . >

История одной церковной скамьи — «Церковь». Вокруг

этой скамьи сосредоточить все насмешки над религией. <...>

22 июня.

< . . . > Чтобы заработать детям на хлеб, некоторые люди

лет через десять будут давать объявления о публичном само

убийстве. <...>

Париж, 4 июля.

Один из героев нашего романа «Молодая буржуазия» — мо

лодой человек с сильным характером, быстро постиг людей и

жизнь, идет к цели кратчайшим путем и полагает, что единст

венная партия, способная поддержать таких, как он, — партия

республиканская; проводит два года в Риме, после чего стано

вится убежденным сторонником папской системы, внеся полную

ясность в то, что Сен-Симон называл «подземельем», а римляне

могли бы назвать «катакомбами»; после Рима он сразу стано

вится человеком серьезным, политиком и т. д.

Идем на набережные, чтобы возобновить связи с миром

редкостей, гравюр и т. п. Заходим к Франсу *, почтенному кни

гопродавцу и легитимисту. У него сын в коллеже Станислава.

Вместо того чтобы иметь, подобно отцу, независимое и доход

ное занятие, обеспеченную жизнь и достаточные средства на

воспитание детей, он, сын букиниста, по завершении образова

ния, станет высокомерным бюрократом с жалованьем в тысячу

восемьсот франков.

Чиновничество — это язва; просвещение — это болезнь со

временности. Каждое поколение старается подняться выше

своих отцов. Целое половодье честолюбивых замыслов, попыток

взобраться повыше, и при этом стыд за отцовскую лавку, за

отцовское ремесло. Отсюда — избыток сверхштатных служа

щих, крушение надежд, бунтарство нездорового и слишком воз

бужденного честолюбия. Все на все годны, у общества нет по-

143

стоянного русла. Тут уже не армия, а банда. Это приводит к

тем же последствиям, что и отмена привилегий в торговле, — к

разгулу конкуренции.

В один прекрасный день, — и мы идем к нему быстрым ша

гом, — когда все женщины научатся играть на фортепьяно,

а все мужчины — читать, мир рухнет, рухнет потому, что забыл

одну фразу из политического завещания кардинала Ришелье:

«Тело, повсюду усеянное глазами, было бы чудовищно — таким

же было бы и государство, если бы все его подданные стали

образованными. В подобном государстве послушание стало бы

редкостью, зато гордость и самонадеянность сделались бы обыч

ным явлением». < . . . >

6 июля.

Были в Салоне — во Дворце промышленности. Сад с его

рекой на английский лад, с редкими цветами, с парой лебедей

у берега, благонравных, как на картинке, с настоящими дере

вьями — все это просто волшебная сказка. Архитекторы и

устроители садов, безусловно, знатоки своего дела. Вот уже

несколько лет подряд они создают подлинные чудеса искус

ственной природы и садоводства. Кажется, это единственный

предмет роскоши, в производстве которого мы заметно про

грессируем.

Салон. — Ни живописцев, ни живописи. Целая армия иска