Вечером, в курительной, он разлегся на диване, по при

вычке нынешних государственных деятелей, овернцев и мар-

сельцев, обтирающих каблуки сапог о шелковую или ситцевую

обивку мебели. Он свысока, с презрением, смотрит на окружаю

щих — художников и писателей, — несколько теряет равнове

сие, ошеломленный циничной беседой Готье и Понятовского,

которые, с сигарами во рту, предаются трансцедентному об

суждению сексуальных особенностей утренних часов, и вдруг

застывает от изумления, сразу весь сникает, пригвожденный к

месту вопросом Готье, — тот спрашивает его со своей невоз

можной фамильярностью: «Господин министр, сколько раз в

неделю бываете вы близки с женщиной?»

11 октября.

Сегодня закончили нашу пьесу: «Бланш де ла Рошдра-

гон» *.

Улице Шильдебер конец. С нее уезжает Гоге, торговец ра

мами.

573

Странная улица и странный человек! Эта улица с облупив

шимися домами, круто заворачивающая и выходящая на Сен-

Жермен-де-Пре, имеет вид провинциального тупичка. Улица,

где на мостовую выставляли всякий хлам из лавок старьевщи

ков, где над сточной канавой стояли кресла, где мостовую за

громождали рамы с обвалившейся позолотой, испещренные пят

нами шпаклевки. Чего только не было в витринах и на улице!

Старые портреты, поставленные кое-как на стулья, от сидений

которых остались только ремни; вышивки крестиком, изобра

жающие святых подвижниц; распятия, фаянсовая монастыр

ская посуда, медные водопроводные краны, оловянные блюда,

средневековое оружие и латы, охотничьи рога, виднеющиеся

из-под академического мундира, гитары, повешенные на рамы

картин, изображающих выразительные головы гречанок в тюр

банах, модные во времена филэллинизма *, пологи кроватей и

занавески, висящие на оконных ставнях лавки.

Одна из этих лавок, прямо у двери Гоге, похожа на палитру

лохмотьев, самых старых и самых рваных, между двумя позе

леневшими гобеленовыми портьерами, выгоревшими, вытер

тыми, изъеденными молью, истлевшими, виднеется что-то вроде

дыры, заполненной свертками галунов, грудами шнуров для

открывания входных дверей, лоскутами шелка и шерсти, —

нечто вроде кучи тряпичного перегноя.

Затем — совсем темная, осклизлая лестница и привратниц-

кая во втором этаже, где в сырости, в зеленоватом свете, лью

щемся из окна с цветными стеклами, сидят привратник и при

вратница возле трех горшков с бальзамином, словно утоплен

ники на травянистом возвышении среди желтого дна реки.

У Гоге и его спутницы жизни лица гладкие, смиренные и

не внушающие доверия, — лица дьячков-перекупщиков.

13 октября, Сен-Гратьен.

И хозяева и гости скучают. Дождь. У Ньеверкерка заку

порка вены. Он играет в своей комнате с любителями карточной

игры. Принцесса позирует для портрета и не может двигаться.

Кажется, что жемчужины у нее на шее зевают, как створки ра

ковин, где они зародились. В углу обе принцессы Бонапарт *

делают вид, что читают.

Время от времени принцесса отпускает какую-нибудь во

пиющую бессмыслицу по поводу Рима. Такая уж странность у

этой неглупой женщины. Как собеседница она весьма незау

рядна, но, когда она спорит, у нее ум, доводы, гневные выпады

574

совсем как у вспыльчивого пятилетнего ребенка. В сущности,

она ненавидит папу потому, что ненавидит императрицу! *

Араго читает статью своего приятеля Вильмо о папстве,

одну из тех статей, которые издеваются над Ватиканом, упо

требляя выражения, достойные Пти-Лазари... * Два римских

князя, маленький Габриелли и толстый Примоли, не подают ни

какого признака собственного мнения о настоящем и будущем

их страны; сразу видно, что они — дети своей родины!

Понемногу наступает вечер. Дождь все не перестает. Эбер