вания, так что мы словно живем не своей собственной жизнью,

а жизнью этого человека; мы изучаем его шаг за шагом, погру

жаемся в самую глубину, идем за ним по пятам, увлеченные

вихрем блуждающей, бродячей деятельности Вечного Жида в

делах и в любви, и нас утомляет его утомленность.

Удаление от людей чрезвычайно способствует прижизнен

ной шумной славе. Вольтер в Фернее, Гюго на Джерсее — два

существования, как бы перекликающиеся между собою. Для

гения или таланта показываться в обществе — это значит нано

сить ущерб своему величию.

Когда очень тоскуешь, то кажется, что жизнь движется

автоматически. События, зрелища, прохожие — все словно

во сне. < . . . >

8 февраля.

<...> Одна из гордых радостей писателя, — если он подлин

ный художник, — это чувствовать в себе способность обессмер

тить на свой лад все то, что ему захочется обессмертить. Сколь

бы мало он ни значил, он сознает себя как бы творящим боже

ством. Бог создает живых людей; человек с творческим вообра

жением создает выдуманные жизни, которые оставляют в мире

воспоминание более глубокое и, так сказать, более пережитое.

11 февраля.

На вечере у Арсена Уссэ, в особняке, который он приобрел

в квартале Божон на деньги, вырученные от спекуляций зе

мельными участками.

37*

579

Это княжеский особняк деятеля лжеискусства, с галереей

картин, которые, если вы там задержитесь, заставят вас утра

тить представление о подлинности чего бы то ни было в живо

писи.

Тереза, чета Лионне, Дюрюи и весь современный Парнасик *,

ведущий свое происхождение от Махабхараты через рифмы

Банвиля.

Один из первых случаев, когда шум нашего успеха дости

гает наших ушей и вокруг нас как бы пенится жадное любо

пытство. Есть даже люди, почти так же неизвестные нам, как

и публике, которые говорят, что восхищаются нами.

Среди всего этого общества — красивый молодой человек в

жилете с вырезом в форме сердца, в рубашке, набегающей по

перечными складками, в черном фраке с бархатными отворо

тами, с белой камелией вместо ордена в петлице; от него разит

зловонными духами; ублюдочная помесь молодого депутата

времен Луи-Филиппа и хлыща времен Наполеона III. Это Map¬

селен, иначе говоря, Плана, один из моих бывших соучеников,

главный редактор «Ви Паризьен» *. Нас представляют друг

другу, и уж не знаю, как это вышло, но через два часа мы

вместе ужинали. В «Английской кофейне», очень скоро, после

четырех-пяти фраз, произнесенных высокопарным тоном, этот

журналист светских людей, который выколачивает из них со

рок тысяч годового дохода, начинает раздражать меня так же,

как и сама «Ви Паризьен». Это настоящий парижанин с ши

карными взглядами на все, поверхностный дилетант, друг

Ворта, цитирующий Генриха Гейне. Он сразу мне не понра

вился, а потом стал просто противен. Говоря о подделке под

Рубенса, которая висит у него в доме, он сказал об этой кар

тине: «Это так прилично!» Так прилично! Ох! Слышать подоб

ные слова из уст человека, создавшего успех своей газете и

сколотившего себе состояние, поставляя публике всю эту лице

мерную безнравственность, это пахнущее пачулями похабство,

все эти сцены, превращающие жену в любовницу и супруже

ское ложе в непотребное место! < . . . >

Наш милейший философ Тэн пристает сейчас к принцессе

с просьбой выгодно женить его.

14 февраля.

У Пайв а.

Прекрасная вещь богатство. Оно заставляет все прощать.

И никто из здешних завсегдатаев не замечает, что этот дом —

580

самый некомфортабельный в Париже. За столом невозможно

выпить стакан воды с вином, потому что хозяйке пришла фан

тазия вместо бутылок и графинов завести какие-то хрустальные