тем же стилем — тем же стилем! — изображать этого отваж

ного смертного, который, направляясь к своей работе, и т. д. —

словом, изображать самого себя, в каждой строке, в каждом

слове своей бессвязной проповеди наделяя самого себя бес

смертием, даруемым Богинями!

Вот каков французский язык, французский язык в этом про

изведении, под которым не захотел бы подписаться и Прюдом!

Но оставим комизм его языка и его позы, заимствованные у фи

гур, украшающих каменные часы времен Империи. Обратимся

к святотатственным высказываниям этого политического вы

скочки, в сорок лет уже попавшего в Академию, где для Баль

зака места не нашлось *. Как смеет он в стенах Академии

оскорблять эстетическую совесть, исключительную и бескоры

стную любовь к литературе, оскорблять последних писателей,

еще презирающих злободневные темы, уменье устраиваться,

весь тот успех, которого добьется даже талант, подобный та

ланту этого оратора, подлаживаясь к переменчивым страстям и

переменчивой публике!

Какую чудесную жизнь, если говорить о физических на

слаждениях и всякой снеди, многие, вероятно, прожили в

XVI веке!

17 августа.

В Гавре, на молу, ночью. — Воздействие на нас музыки,

нервное возбуждение, более сильное, более глубокое, чем пре

жде, живительное для литературного творчества, пробуждаю

щее новые мысли.

28 августа.

Возвращаемся из Трувиля, нас вызвал Гоштейн, директор

театра Шатле; * он хочет поставить нашу пьесу в своем театре.

Говорит, что принимает ее заранее, не читая, полагаясь на

наше имя, и назначает нам свидание в понедельник, чтобы

сразу же распределить роли. Случай настолько странный, что

кажется нам невероятным, и мы верим этому лишь наполовину.

31 августа.

Сегодня Гоштейн должен сообщить нам о своих собствен

ных, личных впечатлениях.

597

Нас заставляют блуждать по лабиринту, темному, как ка

такомбы, который в этом большом театре с запутанными кори¬

дорами как будто оберегает его директора от кредиторов и ру

кописей новых пьес. Гоштейн заставляет нас немного подо¬

ждать, потом появляется с нашей пятиактной пьесой в руках,

запустив пальцы в свой чуб дельца или Робера Макэра, садится

на ступеньку эстрады, словно это ступенька лестницы, ведущей

в святилище драмы, осененное выполненными гальванопласти-

ческим способом фигурами «Мушкетеров» Дюма, и говорит

нам:

— Я прочел вашу пьесу с большим вниманием. Я принимаю

ее, так что будьте спокойны — все решено... Говорю это для

того, чтобы вы не волновались... Мое первое впечатление такое,

что цензура ни за что не пропустит пьесу... * Теперь позвольте

высказаться с точки зрения моего театра. Во всех пяти актах

вашей пьесы нет драматизма, нет напряженности... Это Рево

люция в гостиных... Не хватает движения...

— Как? Нет движения! В третьем акте нет движения?

— Нет! Послушайте, моей публике нужно... Ей нужно,

чтобы в какой-то момент появился предатель, который выско

чил бы в окно... Серьезно, вот вы увидите, когда будете рабо

тать для нашего театра... Вы редко бываете в Шатле?..

— Никогда!

— Нет, видите ли, даже если цензура пропустит третий акт,

нужно, чтобы все происходило на улице... Прохожие, народ,

представляете себе?.. А не в закрытом помещении! * Это просто

замечательно! А стиль-то, ох, какой стиль! Портреты, харак

теры... А граф! О, этот граф! А настоятельница монастыря! Но

сыграть надо превосходно... Одни только картины... А всякие

словечки, — но нужно еще, чтобы их пропустила цензура... Да,

я вам говорю, я поставлю вашу пьесу, поставлю за ее колорит...

Ну, а что касается успеха... Ах, тут уж я ни за что не ручаюсь...

А потом, просто невозможно, когда у вас эта женщина объяс

няется в любви в тюрьме *, — словно удар грома разражается!