Потом она осторожно пошевелила пальцами, подняла руку и положила ее на горячую ладонь Кодара. Он вздрогнул и открыл глаза. Увидел ее яркие, большие глаза, поймал спокойную улыбку счастья.

– Я боялся, что ты умрешь, – проговорил Кодар. По щекам этого большого, сильного человека текли слезы. Тело его несколько раз передернулось, словно его начинала бить лихорадка. – Вчера я хотел… – Кодар провел пальцем по смуглой шее, – зарезать себя хотел… Потом решил сходить к твоему мужу и попросить, чтобы он взял меня в работники… Я бы даром ему ковры делал или другую работу, чтобы всегда на тебя смотреть и оберегать тебя… А если бы он не захотел, я бы к соседу нанялся… Разве кому жалко, если бы я только глядел на чужую жену… Никто ведь ничего не знает… никто кроме тебя… Вот такие у меня были мысли, может быть, глупые.

Кодар замолчал, он продолжал держать руку девушки в своей руке. Ресницы девушки дрогнули, глаза плотно закрылись.

Скоро она снова уснула и проснулась только под вечер. Попросила карандаш и бумагу, написала отцу и матери коротенькое письмо, богом молила простить ее и не искать. О Родионе даже не упомянула. Ночью им подседлали коней, и Юрген проводил их в отдаленный горный аул.

Получив письмо дочери, Петр Николаевич показал его Родиону. Острый стыд и дикое желание мести овладело Родионом. Затаив в сердце ненависть, он сказал Петру Николаевичу:

– Поедем и разыщем!

– Я один поеду. Тебе ехать незачем, – хмуро ответил Петр Николаевич.

– Она мне жена! Венчанная!

– Ну хорошо: найдем, свяжем, привезем, а дальше что?

Родион молчал. Отдавать свою дочь на издевательства Петр Николаевич не собирался. Он и сам может наказать ее.

Оставаться в доме Буяновых было тягостно. Анна Степановна совсем расхворалась и не вставала с постели. Пьяный Матвей Никитич не давал никому покоя, бродил из комнаты в комнату, ругал сына, свата и всех, кто ему попадался под руку.

Лигостаев собрался ехать с женой домой. Никто их не задерживал, никто не провожал. Только Родион вышел было на крыльцо, но махнул рукой и ушел назад в комнаты. Уложив жену на Маринкину перину, ранним утром Петр Николаевич уехал.

По прибытии в Шиханскую он тотчас же послал за фельдшером, а сам, подседлав Ястреба, поскакал за реку Урал. На месте юрты Кодара лежало мертвое пепелище. Встретившиеся киргизы сообщили, что два дня назад Кодар ночью откочевал в неизвестном направлении. У песчаного ерика, на скотопрогонной тропе, Петр Николаевич встретил всадника. К великому изумлению Лигостаева, это был Тулеген.

– Здравствуй, Петька! – помахивая камчой, крикнул Тулеген. – Я к тебе в гости еду.

– Здравствуй, Тулеген. Мне сказали, что вы откочевали.

– Нашел другое место… Там и травы хорошие, и вода чистая, – поглядывая на Петра Николаевича, проговорил Тулеген.

– Травы и тут добрые, а вода еще лучше… Говори, я слушаю, – мрачно сказал Петр Николаевич.

– Твоя дочь тебе поклон шлет и Кодар тоже.

– От вора я поклонов не принимаю; Тулеген-бабай… Говори, где моя дочь?

– Плохие твои слова, Петька… Я старый человек, ты меня можешь убивать, но я тебе правду скажу: Кодар никогда вором не был! Если бы он украл твою дочь, я бы сам его ругал… Дочь твою плохие люди обидели, поэтому она и убежала…

Тулеген рассказал, как мог, о состоянии Маринки в день свадьбы.

– Если ты умный человек, пойми, кто тут виноват?

Лигостаеву трудно было ответить на такой вопрос. Они стояли друг против друга на узкой тропе и напряженно молчали. Головы их коней сблизились… Игривая кобылка Тулегена, вытянув шею, обнюхивала голову Ястреба, пошлепывая губами, пыталась поймать его за ухо. Ястреб тыкался мордой в коротко подстриженную гриву подруги. Лошади хорошо знали друг друга, не раз они стояли вместе у коновязи и паслись в степи, когда Маринка приезжала в аул.

– Почему молчишь? Говори что-нибудь, – почесывая шею кобылицы, сказал Тулеген.

– Мое горе и позор мой словами не прикроешь, Тулеген-бабай… Ты подумай, что про меня скажут люди? – сказал Петр Николаевич и глубоко вздохнул.

– Лошади, видишь, мирно живут… Только люди постоянно, как звери, грызутся… Нас, киргизов и казахов, собаками зовут. А разве я похож на собаку? Твоя дочь это лучше понимает, чем ты, умный человек. За твою дочь я сам умирать лягу. Она не считает нас плохими. А ты говоришь – Кодар вор…

– Ладно, Тулеген, не говори так. Мне ведь тяжко… Что она еще велела передать?

– Велела сказать, что жив и здоров.

– Где она? Далеко ли?

– День езды, а ночью там будешь.

– Поедем, дорогу покажешь, – решительно подтягивая поводья, сказал Петр Николаевич.

– Что ж, можно поехать, – переваливаясь на седле, в раздумье проговорил Тулеген. – Ежели дочь забирать хочешь, она, наверно, не поедет. Драться будешь, не дадим драться… У нас в степи свой закон, сам знаешь.

– Уж очень скоро вы подчинили дочь мою степному закону… По нашему закону и по вашему корану жена должна жить у своего мужа!