— Для тысячи ворон одного камня хватит, — отрезал капитан Непес. — У меня тридцать лет в животе калтаманская пуля катается, и плевать я хочу на вашего Старика.

— А Старика не надо трогать. У Старика есть здесь и Овез Гельды, и Шалтай Батыр, и…

Непес поклонился всем туловищем к хивинскому аскиячи:

— Больно хорошо ты знаешь, где Овез Гельды, где Шалтай Батыр. Муха садится на тухлое мясо. Говори, что ты еще знаешь? Ржавчина души на твоем лице!

Но хивинец ничуть не напугался. Пробормотав что–то вроде «Лев откликается на голос грома, а не на лай шакала», он встал и ушел ковыляющей походкой.

— Напрасно вы, — пробормотал Язык Перец, — змея кусает иногда, а злодей на каждом шагу.

— Вы о ком?

— О том… — И, пошевелив своими страховидными бровями, Язык Перец подхватил под руку желчного гурленца и поспешил к воротам.

Сконфуженно капитан Непес смотрел вслед старым аскиячи. Гости неодобрительно молчали. Кто–то из–за костра даже проворчал:

— Нехорошо. Почтенные гости… Опять же весельчаки. Надо бы вернуть. Что с них спросишь? Кривизна сучка исчезнет только в огне.

Но капитан Непес вскочил и гневно крикнул:

— От глупости нет лекарств! Пусть идут на все четыре ветра. Такое дело мы, колхозники, совершили, а они смеются. Если их не поправить, что получится? И овца укусит пастуха, не имеющего палки. Победили мы самого страшного Овеза Гельды, кровавого помощника Джунаида, а они смеются. Отняли мы хлеб и верблюдов у разбойников, а вредные стариканы смеются. Заслужили мы «спасибо» от советской власти, а они смеются. Умножили мы богатство колхоза, а они смеются. Ничего, значит, не понимают, ишаки. Говорить с ними — завязывать воду узлом. Эй, бабы, не шалите с огнем там… на крыше!

Последний возглас относился к суетившимся на плоской крыше перепуганным женщинам. Капитан Непес из–за дыма костра не мог разглядеть, чего они там мечутся.

Сверху донеслись взвизги и тревожные возгласы, но они потонули в одобрительном гуле гостей, которым очень понравилась речь их любимого председателя. Да и как она могла им не понравиться. Все они сами гордились своей храбростью. Возможно, они пошли за капитаном Непесом на калтаманов, невзирая на опасность, потому, что в своей капитанской фуражке и кителе с серебряными пуговицами он казался им большим начальником. Председатель капитан Непес разжег их мужество, повел на дорогу и заставил напасть чуть ли не с голыми руками на караван, который овезгельдыевские калтаманы повели из караван–сарая Бабаджана–кули на далекие колодцы, чтобы кормить разбойников и их коней всю весну. Каждый принимавший участие в происшедшей горячей схватке теперь мнил себя батыром, хоть калтаманы спраздновали труса перед толпой почти безоружных дехкан и ни разу не выстрелили. Теперь колхозники хлопали в ладоши и кричали председателю «баракалло!», что выражало высшую форму одобрения и восторга.

Но капитан Непес уже не слушал похвал. Он вскочил и старался разглядеть, что происходиит там, на крыше. Чего мечутся женщины, вместо того чтобы ужинать спокойно, веселиться и любоваться мужским весельем?

Двор председателевой курганчи, как и все хивинские полуукрепленные усадьбы, окружали постройки, на крышах которых гигантскими кубами высились стога сена и сухой колючки. Семья Непеса–капитана немало потрудилась с осени в степи и накорчевала целые горы янтака, полыни и мелкого хвороста, чтобы обеспечить очаги топливом на зиму.

Сейчас, на беду, один стог загорелся. Капитан Непес орал и, забыв свою важность и достоинство, бросился к лестнице. Проклятие! Эти бабы, играючи с огнем, устроили пожар.

— Воды! Ведра сюда! — вопил капитан Непес.

И гости, забыв об угощении, побежали за председателем с криками, прибаутками, хохотом. Только такого развлечения им недоставало! Многие даже обрадовались. Никому не понравились зловещие намеки аскиячи. Все боятся ночной тьмы. Только одни сознаются в этом, а другие помалкивают. Когда занялся огонь на крыше, никто всерьез и не подумал об опасности, хоть и знал, что колючка сухая и горит как порох.

Те, кто попроворнее, вскарабкались на крышу и очутились среди истерически вопящих женщин и детей. Никто не посмотрел на обычай, запрещающий посторонним мужчинам входить на женскую половину. Многие, особенно те, кто помоложе, под взглядом черных глаз особенно старались показать свою удаль. Все наперебой лезли в огонь, желая покрасоваться. Подумаешь — пожар! Разметать огонь — пустяк!

Но смех и шутки вдруг сменились криком и стонами. Прозвучал выстрел, другой. Сначала никто не понял, что случилось. Зачем стреляют? Кто стреляет? Но когда забравшийся на самый верх стога джигит повалился, издавая вопли, с высоты, а старенькая сестрица капитана Непеса тетушка Ядгар Биби схватилась за грудь и крикнула в смертной тоске: «Ох, умереть мне!», все только теперь услышали выстрелы и ужаснулись. Конечно, стог не мог загореться сам. Его поджигали снаружи бандиты.

А посреди двора, задрав к медно–красному небу бороды, стояли старцы аскиячи и кричали громче всех:

— Ворота заперты. Снаружи заперты!

Сделалось светло, будто солнце взошло, только мрачное, дымное. Всех, кто тушил пожар, смело с крыш точно вихрем. Огонь охватил соседний стог пшеницы, и он так пылал, что жар его даже внизу во дворе делался нестерпимым. Пламя ревело, осыпая людей роем обжигающих искр.

— Сгорим! — закричали женщины и, прижимая к груди малышей, бросились к воротам.