— О, — сказал непонятно откуда взявшийся Заккария, — молодой друг спасает государственную собственность…

Заккария поднял палец и спросил:

— Кто погибает? Противные исламу грязные свиньи… мюфсид (плохое, губительное для мусульманина) от всеочистительного огня и погибают.

— Что вы болтаете! Овцы, бараны гибнут… Слышите?

Старый Заккария воздел руки. Очки соскользнули ему на кончик носа. Подслеповатые глаза щурились. Тоном проповедника, перекрикивая вой, треск, шум, он возгласил:

— О юноша, мы тюрки! В нас кипит азиатская кровь… А кровь тюрков медвяная роса мусульманства. О! Мы, люди прогресса и просвещения, поняли: спасение узбеков — в сохранении религии ислама…

Обалдело смотрел Зуфар на Заккарию и бормотал:

— Тушить пожар! Спасать!

— Кого спасать? Овец–свиней спасать! Мериносов? Большевистское нововведение?.. Всякое нововведение есть противообычие, а противообычие есть заблуждение, а всякое заблуждение ведет в огонь ада. Овцы–свиньи нечисты. Пусть горят!

И за стеклами очков в золотой оправе его близорукие глаза приобрели мечтательное выражение.

И тут только Зуфар вспомнил. Ашот говорил что–то… Да, он говорил: когда привезли из–за границы новых мериносовых овец, все хивинское и степное духовенство словно взбесилось. Ишаны, имамы, муллы подняли крик. «Меринос — не овца. Меринос — поганая свинья в овечьей шкуре». Великий Каракум–ишан просто объявил, что один вид мериноса поганит душу мусульманина, и призвал истребить поганую тварь. Ашот тогда сказал: «Что только не придумают из ненависти к советской власти» — и посмеялся.

Как мог оказаться почтенный «революционер» Заккария здесь, около овечьего загона, среди дыма и огня, было непонятно. Изнеженный гуманный интеллигент и горожанин Заккария избегал жгучего солнца и песка и предпочитал ступать своими холеными ногами по коврам. Здесь, в пустыне, со своей крашеной хной–басмой до черноты бородой и золотыми очками он казался совсем неуместным. И тем не менее он стоял тут, в двух шагах от пылающего гигантского костра, равнодушно взирал сквозь очки своими прекрасными с искрой мечтательности глазами на гибель двух тысяч овец, невозмутимо слушал раздирающие вопли сгоравших заживо животных и тихо улыбался… Казалось, он хочет сказать нечто возвышенное. Но его опередил Овез Гельды.

— Эй ты, не лезь не в свое дело! — хрипло рявкнул он на Зуфара, счищая с халата песок. — Ты что, здесь работаешь?

Но огонь разгорался. Несчастные овцы вопили, и Зуфар снова бросился пробивать дорогу сквозь дым и пламя.

— Возьмите его! — свирепо закричал откуда–то издалека Овез Гельды. Дайте ему десяток горячих. Пусть, дурак, поостынет. В нагайки его!

Зуфара вытащили из огня дюжие джигиты–бородачи, но до нагаек не дошло.

— О юноша, — протянул с удивительной важностью Заккария, — что ты, неразумный, лезешь в огонь, суетишься?..

— Пустите меня! — вырываясь из рук калтаманов, завопил Зуфар. Погибают! Помогите тушить огонь!

Веселый, доверчивый Ашот! Он добродушно посмеялся над выдумками мракобесов, а теперь ценнейшие мериносы, племенное стадо погибало.

Беспомощно Зуфар озирался. Да, он опоздал. Он знал, что надо спешить, и он спешил.

Зуфар верил, что успеет предупредить Лизу, жену друга Ашота. Он верил, что Лиза успеет уехать в Ургенч. А он бы вез на руках малыша, племянника Лизы, и сердце бы его сладко томилось. Никакой награды он не ждал, кроме благодарной улыбки Лизы.

Он опоздал. Он понял, что опоздал.

Когда ночью Зуфар спешил сюда, он меньше всего думал о ферме, об овцах, о каких–то мериносах, пусть они стоят хоть миллион. Зуфар по–мальчишечьи мечтал о подвиге. Он хотел избавить от опасности ту, по которой вздыхало его сердце. Он мечтал о признательном взгляде синих глаз. Он пожертвовал бы жизнью за один взгляд Лизы…

Зуфар озирался, он пытался разглядеть, что происходит за дымовой тучей и стеной огня на ферме. Но рыжий дым застлал все вокруг: и юрты, и колодцы, и белый домик Ашота, где жила она — Лиза.

Огонь бушевал. С овцами было кончено. Ничего не могло их спасти. Зуфар пошел к юртам. Но Овез Гельды сделал знак. Калтаманы подскочили и заломили Зуфару руки за спину. Овез Гельды не верил молодому хивинцу. Он разглядывал его, хотел, видимо, утвердиться в своих смутных подозрениях. Чем–то Зуфар не нравился сардару. Или память о ледяном купании в Аму, о пережитом страхе смерти как–то смутно связывалась с этим юношей. Но Овез Гельды не узнал Зуфара.

Овез Гельды инстинктивно чувствовал неприязнь к этому хивинскому щенку. Раздражала ноющая боль в животе… Нет, сардар не собирался отпустить этого хивинца так легко. Кто его знает, зачем он сюда явился?