– Я буду говорить за вас и за себя, - рассмеялся он.
– Я лю-лю-люблю побо-бо-болтать... и я вас угощу таким обе-бе-дом, какого вы в жизни не ели.

Всю дорогу он бойко болтал о мирной конференции и о той тяжелой борьбе, которую пришлось вести президенту, чтобы отстоять свои принципы.

– Окруженный всевозможными темными интригами, источающими яд призраками тайных договоров, имея противниками двух опытнейших и бессовестнейших дипломатических мошенников Старого Света... он продолжал бороться... Мы все продолжали бороться... Это величайший в истории крестовый поход; если мы победим, на нашей планете будет житься легче, если проиграем, то она станет добычей большевизма и черного отчаяния... Вы можете представить, Энн-Элизабет, как отрадно было услышать в телефонной трубке ваш звонкий голосок, звавший меня отдохнуть хотя бы ненадолго от всех этих забот и ответственности... О чем говорить! Ведь ходят даже слухи, что президента пытались отравить в отеле "Мюрат"... Только президент да еще несколько его соратников и преданных приверженцев борются за честь, за человеческое достоинство и здравый смысл, не забывайте этого ни на минуту...

Он говорил и говорил, словно репетируя публичную речь. Дочка смутно слышала его голос, словно он говорил с ней по испорченному телефону. Да и самый день - крошечные пагоды цветов на каштановых деревьях, толпы, разодетые дети, флаги на фоне синего неба, улицы, за деревьями красивые дома с лепными фасадами и чугунными балконами и вымытыми окнами, сияющими в лучах майского солнца... Париж казался маленьким и ярким и очень далеким, точно ландшафт, наблюдаемый сквозь удаляющие стекла бинокля. Когда им подали обед в просторном сверкающем ресторанном саду, опять она испытала то же самое: не почувствовала вкуса того, что ела.

Он заставил ее выпить очень много вина, и через некоторое время она услышала свой голос - она заговорила с ним. Она никогда еще так не говорила с мужчиной. Он казался таким понятливым и милым. Она рассказывала ему про папу, и как ей тяжело было расстаться с Джо Уошберном, и как на пароходе по пути в Европу ей вдруг показалось, что жизнь начинается заново...

– Понимаете, со мной случилось что-то странное... Я всегда со всеми отлично ладила, а теперь ничего не выходит. В римском отделении ПБВ я не поладила с этими старыми дурами, подружилась с одним молодым итальянцем, он учил меня ездить верхом, и с ним тоже не поладила. А капитана Севеджа помните - того, что пустил нас в Италии в свое купе, мы еще ездили с ним в Тиволи...
– У нее зашумело в ушах, когда она заговорила о Дике. Сейчас она все расскажет мистеру Берроу.
– Мы так полюбили друг друга, что даже обручились, а теперь я с ним поссорилась.

Длинное бугристое лицо мистера Берроу наклонилось к ней над столом. Когда он улыбался, обнаруживалась широкая щель между передними зубами.

– Как вы думаете, Энни, крошка, вы могли бы хоть капельку полюбить меня?

Он протянул к ней через стол свою костлявую руку с вздутыми венами. Она засмеялась и склонила голову набок.

– Мы, кажется, и так довольно хорошо относимся друг к другу.

– Я был бы счастлив, если бы вы могли... Стоит мне взглянуть на вас, и я уже счастлив... Я в данный момент так счастлив, как не был счастлив уже много лет, если не считать того мо-мо-мента, когда был подписан устав Лиги Наций.

Она опять засмеялась.

– Ну а я настроена совсем не как на мирной конференции. Дело в том, что я очень озабочена.
– Она поймала себя на том, что она очень внимательно наблюдает за выражением его лица: верхняя губа сузилась, он больше не улыбался.

– В чем же де-де-дело?.. Если я мо-мо-могу вам что-нибудь... э-э... помочь... я буду счастлив.

– О, нет-нет, не то... Хотя, впрочем, мне неприятно, что меня уволили и с позором отправляют домой... Вот, кажется, и все... Правда, я сама виновата, я не должна была так глупо вести себя.
– Она уже готова была потерять власть над собой и расплакаться, но тут опять подступила внезапная тошнота, и она побежала в дамскую комнату. Она успела добежать, ее вырвало. Сторожиха, бесформенная женщина с помятым лицом, отнеслась к ней удивительно доброжелательно и сочувственно; Дочка испугалась - как быстро та поняла, что с ней происходит. Она почти не понимала по-французски, но все же догадалась, что сторожиха спрашивает, первый ли это ребенок у мадам, на котором месяце, и поздравляет ее. Она вдруг решила покончить с собой. Когда она вернулась в ресторан, Берроу уже уплатил по счету и расхаживал взад и вперед по посыпанной гравием дорожке перед столами.

– Бедная крошка, - сказал он, - что это с вами случилось? Вы вдруг стали бледная как смерть.

– Ничего... Я, кажется, поеду домой и прилягу... Я думаю, что во всем виноваты итальянские спагетти и чеснок... а может быть, и вино.

– Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен? Я помогу вам найти работу в Париже. Вы умеете писать на машинке или стенографировать?

– Могу попробовать, - сказала Дочка с горечью. Она ненавидела мистера Берроу. В такси она не в силах была выдавить из себя ни одного слова. Мистер Берроу говорил и говорил. Вернувшись в гостиницу, она легла на кровать и отдалась мыслям о Дике.

Она решила ехать домой. Она никуда не выходила, и, хотя мистер Берроу все время звонил ей и звал в разные места и намекал, что достанет ей службу, она отказывалась встретиться с ним. Она сказала, что у нее разлитие желчи и что она будет лежать. Вечером накануне ее отъезда он пригласил ее пообедать с ним и кое с кем из его друзей, и, не подумав как следует, она дала согласие. Он зашел за ней в шесть и повез ее пить коктейль в бар "Риц". Еще днем она вышла и купила себе в "Галлери Лафайет" вечернее платье и чувствовала себя превосходно, сидя в баре за коктейлем, она уверяла себя, что, если бы сейчас вошел Дик, она бы и глазом не моргнула. Мистер Берроу говорил о положении в Фиуме, и о прениях между президентом и конгрессом, и о том, как он боится, что вся огромная работа Лиги Наций пойдет прахом, как вдруг вошел Дик, очень красивый, в военной форме, с ним были еще двое; бледная, не очень молодая дама в сером и высокий плотный светловолосый мужчина, Дж.Уорд Мурхауз, как сказал мистер Берроу. Дик не мог не видеть ее, но он нарочно не глядел на нее. Ей все стало безразлично. Они допили коктейль и ушли. По дороге на Монмартр она позволила мистеру Берроу поцеловать ее взасос, отчего он сразу развеселился. Ей было все равно, она решила покончить с собой.

В "Эрмитаже" их поджидали один газетный корреспондент по фамилии Бернхем и некая мисс Хэтчинс, сотрудница Красного Креста. Они страшно волновались из-за какого-то Стивенса, который был арестован в оккупированной области - по-видимому, по обвинению в большевистской пропаганде; его предали военному суду, и они боялись, что он будет расстрелян. Мисс Хэтчинс была вне себя и уговаривала мистера Берроу обратиться к президенту, как только мистер Вильсон вернется в Париж. А до того необходимо добиться отсрочки приговора. Она сказала, что Дон Стивенс - журналист, и хотя и радикал, но не занимается никакой пропагандой, и что вообще это немыслимо - расстреливать человека только за то, что он борется за лучшую жизнь. Мистер Берроу был сильно сконфужен, и заикался, и хмыкал, и фыркал, и наконец сказал, что этот самый Стивенс был весьма неумный молодой человек и слишком много болтал о вещах, в которых ничего не смыслил, но что он, Берроу, тем не менее приложит все усилия к тому, чтобы вытащить его, хотя, в конце концов, он ведь действительно вел себя не так, как следует. Мисс Хэтчинс очень рассердилась.