Она вдруг запрыгала и запела, как ребенок:

– Ах как чудно, ах как чудно, ах как чудно, мы поженимся.

– Ну, будь же чуточку серьезней, дитя мое...

– Да уж куда серьезней...
– сказала она медленно.
– Знаешь, не заходи ко мне завтра... У меня масса работы, надо ревизовать провиантские склады. Я напишу тебе в Париж.

Вернувшись в гостиницу, он с каким-то странным чувством надел пижаму и лег в кровать, в которой днем лежал с Энн-Элизабет. В кровати были клопы, и в комнате плохо пахло, и он провел прескверную ночь.

В поезде по дороге в Париж Эд все время заставлял его пить и болтал о революции и о том, что ему известно из достоверных источников, будто первого мая итальянские профессиональные союзы захватят все фабрики. Венгрия стала красной, Бавария тоже, на очереди Австрия, затем Италия, затем Пруссия и Франция, американские войска, отправленные в Архангельск воевать с русскими, взбунтовались.

– Это мировая революция, мы чертовски счастливые люди, что живем в такое время, и нам чертовски повезет, если мы уцелеем.

Дик проворчал в ответ, что не разделяет его точки зрения: союзники крепко держат вожжи.

– А я думал, Дик, что ты за революцию, ведь это единственный способ раз и навсегда покончить с этой проклятой войной.

– Война уже кончилась, а все эти революции не что иное, как война навыворот... Тем, что ты перестреляешь всех твоих оппонентов, ты не остановишь войны, а только затеешь новую.

Они разгорячились и завязали ожесточенный спор.

– А я думал, что ты монархист, Эд.

– Я был монархистом... покуда не увидел итальянского короля. Я стою за диктатора, за вождя на белом коне.

Они завалились спать, злые и пьяные. Утром, на пограничной станции, они выползли с отчаянной головной болью на свежий воздух и выпили горячего, дымящегося шоколада, поданного им в больших белых чашках краснощекой француженкой. Все кругом было покрыто инеем. Ярко-красное всходило солнце. Эд Скайлер заговорил о la belle, la douce France [прекрасная, дивная Франция (франц.)], и они более или менее помирились. Когда поезд проходил banlieue [пригород (франц.)], они уже сговорились вечером пойти посмотреть Спинелли в "Plus Ca Change..." ["Сколько ни меняй..." (франц.)]

После канцелярии и всевозможных скучных мелочей и необходимости сохранять военную выправку перед писарями приятно было пройтись по левому берегу Сены, где на деревьях раскрывались розовые и бледно-бледно-зеленые почки, и букинисты закрывали свои лотки в сгущающихся лавандовых сумерках, к набережной де-ла-Турнель, где за два столетия ничто не изменилось, и медленно подняться по холодным каменным ступенькам к Элинор и увидеть ее за чайным столом в платье цвета слоновой кости, с крупными жемчугами на шее, разливающую чай и едким мягким голосом передающую последние сплетни об отеле "Крийон" и о мирной конференции. В душе Дика зашевелилось какое-то странное чувство, когда она, прощаясь, сказала, что они недели две не увидятся: ей надо ехать в Рим по делам Красного Креста.

– Как жалко, что мы не попали в Рим в одно время, - сказал Дик.

– Да, мне тоже было бы приятно, - сказала она.
– A rivederci [до свиданья (итал.)], Ричард.

Март был тяжелым месяцем для Дика. Он, казалось, растерял всех своих друзей, а в Службе связи ему все надоело до смерти. В свободные от службы часы его номер в гостинице казался ему таким холодным, что он уходил читать в кафе. Ему недоставало Элинор и ее уютной комнаты после обеда. Энн-Элизабет писала ему одно тревожащее письмо за другим, читая их, он никак не мог понять, что, собственно, произошло; она таинственно намекала на то, что она познакомилась в Красном Кресте с одной его очаровательной приятельницей и что эта встреча сыграла для нее большую роль. Кроме того, он окончательно обанкротился, так как ему снова пришлось одолжить Генри деньги, чтобы тот откупился от Ольги.

В начале апреля он вернулся из очередной командировки в Кобленц и нашел у себя в гостинице пневматичку от Элинор. Она приглашала его в ближайшее воскресенье поехать с ней и Джи Даблью на пикник в Шантийи.

В одиннадцать утра они выехали из "Крийона" в новом "фиате" Джи Даблью. Ехали Элинор в элегантном сером костюме, немолодая, изящная дама по имени миссис Уилберфорс, жена одного из вице-председателей "Стандард ойл", и длиннолицый мистер Расмуссен. Был чудный день, и все чувствовали веяние весны. В Шантийи они осмотрели замок и в крепостном рву покормили большого карпа, Позавтракали в лесу, сидя на резиновых подушках. Джи Даблью очень рассмешил общество, заявив, что ненавидит пикники, он никак не может понять, какая муха кусает иногда самых интеллигентных женщин, что они начинают таскать по пикникам своих знакомых. Позавтракав, они поехали в Санлис - поглядеть на дома, разрушенные уланами во время боя на Марне. Гуляя по саду разрушенного замка, Элинор и Дик отстали от общества.

– Вы не знаете, когда будет подписан мир, Элинор?
– спросил Дик.

– У меня такое впечатление, что он никогда не будет подписан... Итальянцы, во всяком случае, не подпишут его, вы читали, что сказал д'Аннунцио? 101

– Дело в том, что, как только мир будет подписан, я сниму ливрею дяди Сэма... Никогда и нигде мне не было так томительно скучно, как в армии.

– Я познакомилась в Риме с одной вашей приятельницей, - сказала Элинор, глядя на него искоса.