Когда они пили кофе, оркестр заиграл польку, и публика начала танцевать между столиками, подбадриваемая возгласами скрипача:

– А, полька, ааа!

Смешно было смотреть на пожилых господ, плясавших под сияющими взглядами осанистого метрдотеля-итальянца, который, по-видимому, чувствовал, что наконец-то lа gaite [веселье (франц.)] возвращается в Paris. Пол и Эвелин совсем забылись и тоже попробовали танцевать. Пол был очень неловок, но, когда его руки обхватили ее, она почему-то почувствовала себя гораздо лучше, перестала ощущать то страшное одиночество, которое так ее пугало.

Когда полька немножко улеглась, Пол оплатил солидный счет, и они вышли рука об руку, тесно прижимаясь друг к другу, как все парижские влюбленные, и майским вечером бродили по бульварам, пахнувшим тмином, и горячим хлебом, и лесной земляникой. У них было легкомысленное настроение. Эвелин все время улыбалась.

– Идем, идем, будем веселиться, - изредка шептал Пол, как бы для того, чтобы подбодрить себя.

– Я только что подумала, что сказали бы мои друзья, если бы увидели меня на бульваре под руку с пьяным солдатом, - сказала Эвелин.

– Нет, честное слово, я не пьян, - сказал Пол.
– Я могу выпить гораздо больше, чем вы думаете, и я ни за что больше не останусь в армии, даже если мирная конференция ничем не кончится.

– Ах, мне все равно, - сказала Эвелин, - мне все равно, что бы ни случилось.

Они услышали музыку из другого кафе и увидели силуэты танцоров, мелькавшие мимо окон второго этажа.

– Зайдем, - сказала Эвелин.

Они зашли и поднялись в танцевальный зал, представлявший собой длинную комнату, полную зеркал. Эвелин сказала, что ей хочется выпить рейнвейну. Они долго изучали карточку вин, и наконец Эвелин, многозначительно искоса поглядев на Пола, заказала "Liebiraumilch" ["Молоко любимой женщины" (известная марка рейнвейна) (нем.)]. Пол покраснел.

– Я бы хотел иметь liebe frau, - сказал он.

– А может, она у вас есть... По одной в каждом порту, - сказала Эвелин.

Он покачал головой.

Когда они пошли танцевать, он очень крепко прижимал ее к себе. Он уже не был таким робким, как прежде.

– Я в последнее время чувствую себя ужасно одинокой, - сказала Эвелин, когда они сели на место.

– Вы - одиноки?.. Когда вся мирная конференция бегает за вами и весь АЭК... Знаете, Дон говорил мне, что вы опасная женщина.

Она пожала плечами.

– Откуда Дон знает? А ведь вы, пожалуй, тоже можете быть опасным, Пол.

Они опять пошли танцевать, и она прижалась щекой к его щеке. Когда музыка прекратилась, у него был такой вид, словно он вот-вот поцелует ее, но он этого не сделал.

– Сегодня самый чудесный вечер в моей жизни, - сказал он.
– Как бы мне хотелось быть тем человеком, с которым вам было бы действительно приятно повсюду бывать.

– Пожалуй, вы могли бы им быть, Пол... Вы, по-видимому, способный ученик... Ах нет, мы ведем себя ужасно глупо... Я терпеть не могу кокетничать и флиртовать... Может быть, мне хочется невозможного... Может быть, мне хочется выйти замуж и иметь ребенка.

Пол сконфузился. Они сидели молча, глядя на танцующих. Эвелин увидела, как молодой французский солдат нагнулся и поцеловал в губы маленькую девушку, с которой танцевал; целуясь, они продолжали танцевать. Эвелин захотелось быть этой девушкой.

– Давайте выпьем еще капельку вина, - сказала она Полу.

– Вы думаете? Ну что ж, давайте веселиться.

Когда они садились в такси, Пол был уже совсем пьян, он смеялся и обнимал ее. Как только они очутились в темноте на заднем сиденье такси, они начали целоваться. Эвелин на минуту отстранила Пола.

– Поедемте к вам, а не ко мне, - сказала она, - я боюсь моей консьержки.

– Отлично... Только у меня ужасно маленький номер, - сказал Пол хихикая, - но ничего, мы уместимся.

Миновав грозные взоры старика, у которого были ключи от номеров, они, спотыкаясь, поднялись по длинной, холодной винтовой лестнице в маленькую комнату, выходившую на двор.

– Жизнь прекрасна, если не раскисать, - сказал Пол, он запер дверь на ключ и на крючок и протянул к ней руки. Опять пошел дождь, дождь гремел о стеклянную крышу двора, точно водопад. Пол швырнул фуражку и китель в угол и подошел к ней с сияющими глазами.

Как только они легли в постель, он заснул, положив голову на ее плечо. Она выскользнула из кровати, чтобы потушить свет и открыть окно, потом, дрожа, прильнула к его телу, теплому и размякшему, как тело ребенка. За окном дождь низвергался на стеклянную крышу двора. Где-то в доме был заперт щенок, который непрерывно отчаянно тявкал и скулил. Эвелин не могла заснуть. Что-то запертое внутри нее скулило, как тот щенок. Сквозь стекло она начала различать темный шпиль крыши и трубы на фоне бледнеющего фиолетового неба, наконец она заснула.