– Все-таки, Джи Даблью, война - это ужасно, - сказала Эвелин.
– Но как хорошо, что мы живем в эти дни. Наконец-то в мире совершаются великие события.
– Джи Даблью промычал сквозь зубы что-то насчет волны идеализма и продолжал есть bouillabaisse [рыба, тушенная в белом вине (франц.)]. Он вообще был в тот день не очень разговорчив.

– У нас в Америке, - сказал он, - не стали бы подавать рыбу с костями.

– Ну а как вы думаете, что будет с нефтью?
– опять начала Эвелин.

– Будь я проклят, если я знаю, - сказал Джи Даблью, - давайте-ка лучше тронемся, а то мы отсюда до темноты не выберемся.

Джи Даблью послал шофера купить еще один плед, и они плотно укутались и забились в глубь автомобиля под брезентовую крышу. Джи Даблью обнял Эвелин одной рукой и прижал к себе.

– Так, теперь мы как птенчики в гнезде, - сказал он,

Они тихо захихикали от удовольствия.

Мистраль дул так сильно, что тополя на пыльной равнине гнулись в три погибели, а потом автомобиль начал карабкаться по извилистой дороге, ведущей к Ле-Бо. Из-за встречного ветра они двигались гораздо медленней. Было уже темно, когда они въехали в разрушенный город.

Кроме них, в гостинице никого не было. Там было холодно, и узловатые поленья оливкового дерева, горевшие в камине, не давали ни капли тепла, только облака серого дыма вырывались из камина, когда ветер задувал в трубу. Зато они отлично пообедали и выпили горячего глинтвейну, от которого им сразу стало лучше. Им пришлось надеть пальто, когда они поднимались в свой номер. На лестнице Джи Даблью поцеловал ее за ухом и прошептал:

– Эвелин, дорогая девочка, с вами я вновь чувствую себя юношей.

Джи Даблью давно уже заснул, а Эвелин все лежала подле него с открытыми глазами и прислушивалась к ветру, потрясавшему ставни, завывавшему под крышей, улюлюкавшему над далекой пустынной равниной. В доме пахло сухим пыльным холодом. Как она ни жалась к нему, она все не могла согреться. Все та же скрипучая карусель лиц, планов, обрывков фраз вертелась и вертелась без конца в ее голове, не давая ни о чем думать, не давая спать.

Когда Джи Даблью утром обнаружил, что ему придется мыться в тазу, он покривился и сказал:

– Надеюсь, дорогая девочка, вас не очень тяготит это отсутствие комфорта.

Они переехали через Рону, добрались до Нима, там позавтракали, заглянули по дороге в Арль и Авиньон, потом вернулись на Рону и поздно ночью въехали в Лион. Они поужинали в номере и приняли горячую ванну и опять выпили глинтвейну. Когда официант с подносом ушел, Эвелин бросилась Джи Даблью на шею и начала целовать его. Она нескоро отпустила его спать.

Утром шел сильный дождь. Они несколько часов ждали, пока он пройдет. Джи Даблью был чем-то озабочен и безуспешно пытался связаться по телефону с Парижем. Эвелин сидела в пустынном салоне гостиницы и читала старые номера "L'Illustration". Ей тоже хотелось поскорей вернуться в Париж. В конце концов они решилась ехать.

Ливень перешел в мелкий дождик, но дороги были в ужасном состоянии, и к вечеру они добрались только до Невера. У Джи Даблью начался насморк, и он все время глотал хинин, чтобы предотвратить простуду. В Невере он взял в гостинице два смежных номера с общей ванной, так что эту ночь они спали в отдельных кроватях. За ужином Эвелин пыталась завести разговор о мирной конференции, но он сказал:

– К чему эти деловые разговоры, мы ведь и так достаточно скоро туда вернемся, давайте лучше поговорим о нас самих.

Когда они подъезжали к Парижу, Джи Даблью начал нервничать. У него текло из носу. В Фонтенбло они отлично позавтракали. Там Джи Даблью пересел в поезд, приказав шоферу отвезти Эвелин на рю-де-Бюсси, а потом сдать его багаж в отель "Крийон". Проезжая по парижским предместьям, Эвелин почувствовала себя совсем одинокой. Она вспомнила, как оживленно было несколько дней тому назад на Лионском вокзале, когда ее провожало столько народу, и решила, что она очень несчастна.

На следующий день она, как обычно, пошла под вечер в отель "Крийон". В приемной Джи Даблью не было никого, за исключением его секретарши, мисс Уильямс. Она поглядела прямо в лицо Эвелин таким холодным, враждебным взглядом, что Эвелин сразу же подумала - она что-то знает. Она сказала, что мистер Мурхауз сильно простужен, у него температура, и он никого не принимает.

– Хорошо, я напишу ему записочку, - сказала Эвелин.
– Нет, лучше я попозже позвоню по телефону. Как вы считаете, мисс Уильямс?

Мисс Уильямс сухо кивнула.

– Очень хорошо, - сказала она.

Эвелин медлила уходить.

– Я, знаете ли, только что вернулась из отпуска... Я вернулась на несколько дней раньше, мне хотелось посмотреть окрестности Парижа. Какая ужасная погода, правда?

Мисс Уильямс глубокомысленно нахмурила лоб и подошла к ней на шаг.

– Да... ужасно неприятно, мисс Хэтчинс, что мистер Мурхауз простудился именно теперь. У нас как раз скопилось множество весьма важных дел. Судя по тому, что делается на мирной конференции, положение может каждую секунду измениться, нужна неусыпная бдительность... Мы считаем текущий момент чрезвычайно ответственным во всех отношениях. Какая досада, что мистер Мурхауз слег в постель именно теперь. Мы все прямо вне себя. Он тоже вне себя.