– Не-а, – энергично замотал головой Федор. – Наша. Еще князь Александр Ярославович Невский ее от свеев оборонял, потому как те завсегда на сию землю зарились. Так было-то, почитай, более трехсот лет назад.

– А жить-то здесь не пробовали?

– Так вон же, крестьяне живут.

– Ну а города ставить, крепостицы?

– Это ты здешних мест не знаешь, – скривился Федор. – Сейчас все снежком запорошено да льдом сковано. А как весна придет, так хлябь здесь одна да топь. Кому так жить охота?

– Свей, вон, хотели.

– Так басурмане же. А русскому человеку здесь жизни нет, – подвел итог дискуссии Федор.

Выйдя к Финскому заливу, отряд свернул направо и направился вдоль берега. Теперь справа от них располагался девственный карельский лес, а слева обдувала ледяными ветрами промерзшая Балтика. Путники кутались в тулупы и шубы и испытывали страстное желание укрыться от ледяного пронизывающего ветра. Но дорог на здешнем Карельском перешейке не было, и это вынуждало отряд двигаться вдоль берега. Не было здесь и столбов, ни верстовых, ни пограничных. Когда Крапивин спросил у Федора, где проходит граница со шведами, тот задумчиво почесал затылок и изрек:

– Пес ее знает. Все вокруг Нево-реки – наше, это точно. Что окрест Выборг-города – ихнее, так повелось. А что промеж, никто не делил.

– А вот на польской-то границе столбы стоят да засеки, – заметил Крапивин. – Там шаг ступил направо – в Московии, налево – в Речи Посполитой.

– Так там земля какая! Там на каждой пяди урожай собрать можно. Оттого мы с ляхами отродясь за нее деремся и каждый аршин мерим. А это, кому оно надо? – Федор махнул рукой на Карельский перешеек, туда, где, как знал Крапивин, со временем вырастут коттеджные поселки «новых русских». – Леса одни непролазные, чухонцы только и живут.

Выборгский замок возник перед утомленными путниками, как грозное видение, неколебимый символ мощи северного соседа. Крапивин помнил этот город как областной центр, приграничное селение СССР, а потом Российской Федерации. Здесь же это был форпост шведской короны на юго-восточных рубежах. Впрочем, когда Крапивин стряхнул с себя воспоминания человека новейшей эпохи и взглянул на крепость с точки зрения ратника начала семнадцатого века, он не смог не признать, что это очень зажиточный и прекрасно укрепленный город. Мощные крепостные стены хорошо защищали его улочки, теснящиеся друг к другу дома богатых купцов и ремесленников, церкви с острыми шпилями и крупный порт со складами и пирсами, стоявший сейчас в запустении по случаю холодной зимы.

Много раз виденный в двадцатом веке выборгский замок тоже произвел на Крапивина немалое впечатление. Если подполковнику спецназа ФСБ РФ Вадиму Крапивину было ясно, что взятие этого укрепленного объекта сводится, по сути, лишь к выбору между внезапной, стремительной десантной операцией и получасовым артобстрелом, то полковник войска царя Василия Шуйского Владимир Крапивин понимал, что перед ним фактически неприступная цитадель, взять которую можно только измором либо многодневным артобстрелом из осадных орудий с последующим штурмом, в котором будет потеряно огромное количество ратников.

Во внутреннем дворе замка их встретил глава русского посольства стольник Семен Головин. Он распорядился разместить отряд Скопина-Шуйского и пригласил самого князя в покои, отведенные русской миссии. Воевода властным жестом подозвал Федора и Крапивина, ответив на вопросительный взгляд стольника:

– То мои люди и советчики ближайшие. От них у меня тайн нет.

– Воля твоя, князь, – развел руками Головин.

Они скинули обсыпанные снегом шубы, потом прошли в трапезную, где смогли обогреться у камина и наскоро пообедать. При этом стольник искренне извинялся, что вынужден потчевать гостей красным вином и не в состоянии достать «человеческих» медов и кваса для недовольных «басурманским пойлом» князя и Федора и с явной опаской поглядывал на Крапивина, который с удовольствием поглощал тонкое французское вино. Когда гости обогрелись и насытились, стольник начал невеселый рассказ о ходе переговоров.

– Свеи лютуют, князь, – жаловался он. – Что государь наш велел, то мы отстояли, но не обессудь, многое уступить придется. Подписали свеи грамоту, что без согласия нашего отдельно с Жигимонтом мира не заключат. Обещали послать нам на помощь конницы две тысячи да пехоты три тысячи. Подчиняться они будут своему воеводе, а уж он – тебе. За то мы должны коннице платить пятьдесят тысяч рублей в месяц, а пехоте по тридцать пять тысяч. Да воеводе ихнему пять тысяч рублей. Офицерам же всем купно такоже пять тысяч в месяц. Да подписали мы грамоту, что государь наш и все наследники его отрекаются на веки вечные от прав своих на землю Ливонскую. Да еще должен я тайную грамоту подписать, что через три недели, как свейское войско в землю нашу придет, мы королю свейскому город Корелу с уездом передать обязаны и всех ратников своих оттуда отвести.

– Крутенько, – покачал головой Скопин-Шуйский. – Ну да снявши голову, по волосам не плачут. Мне нынче войско для обороны Москвы потребно. За Ливонию мы с ними опосля поспорим. Когда договор подписывать будем?

– Посол Моис Мартензон, с коим я переговоры уж сколько ден веду, договор тот подписывать прав не имеет, – сообщил Головин. – Должен на днях из ригсдага, думы ихней, боярин Еран Бойе приехать. Он и подпишет. Так у них, у басурман, заведено, что без думы король ни мира заключить, ни войны объявить не может. Тьфу, нехристи.