Его левая рука разжалась, и кинжал с грохотом упал на пол. Чигирев сделал шаг назад, с противным чавкающим звуком извлек оружие из тела врага. Генерал мягко повалился к его ногам.

Чигирев обвел бессмысленным взглядом комнату, медленно повернулся и захромал к выходу. Когда он открыл дверь, то увидел, что прямо посередине комнаты стоит Басов с белобрысым малышом на руках.

– Посмотри, тятя пришел, – елейным голосом сказал Басов, указывая мальчику на Чигирева.

– Тятя, – ребенок протянул вперед ручонки.

– Игорь, я умираю, – еле прошептал Чигирев и рухнул на пол.

Басов быстро посадил начавшего хныкать ребенка на скамейку, подошел к историку, перевернул его на спину, осмотрел рану и негромко произнес:

– А вот умереть-то я тебе не дам.

ГЛАВА 19Расставание

– Ну вот, кажется, вы и пришли в себя, голубчик.

Чигирев открыл глаза. Рядом с ним сидел мужчина в пенсне с седыми усиками и бородкой клинышком и с самым участливым видом взирал на историка. На незнакомце был белый халат, накинутый поверх костюма-тройки, на шее болтался стетоскоп. Историк быстро огляделся. Он лежал в небольшой, чисто убранной больничной палате с белыми стенами и белыми же занавесками на единственном окне. В открытую форточку доносилось пение птиц. На подоконнике в стеклянной банке стояли полевые цветы. В нос ударил резкий запах каких-то незнакомых медикаментов.

– Где я? – слабым голосом спросил Чигирев.

– Вы в больнице, голубчик. Я – заведующий этим отделением, профессор Михаил Аркадьевич Бронский. Как вы себя чувствуете?

– Неважно, – признался Чигирев, ощущая слабость во всем теле. – А где я?

– В больнице, – мягко улыбаясь, повторил Бронский.

– Нет, в каком городе?

– В первопрестольной, голубчик, – лицо Вронского просто источало радушие, – в Москве.

– А какой сейчас… год?

– У-у-у, да дело сложнее, чем я думал, – сочувственно произнес профессор и потрогал лоб больного. – Год сейчас тысяча девятьсот восьмой. Вы вообще что-нибудь помните?

– Смутно. А кто меня привез сюда?

– Ваш друг. Басов, кажется, его фамилия. Вы ему по гроб жизни должны быть благодарны. Он, в общем, очень грамотно для непрофессионала сделал вам перевязку и предотвратил большую потерю крови. И выхаживал он вас весьма неплохо. Но у вас, к сожалению, начал развиваться сепсис. Очевидно, глубоко в рану попала грязь. Слава богу, что ваш друг вовремя обратил внимание на опасные симптомы и обратился к нам. Так что жизнью своей вы обязаны ему.

– Я могу его увидеть?

– Вообще-то он здесь, – замялся Бронский. – Но я бы настоятельно не рекомендовал…

– Доктор, мне очень нужно его увидеть, – Чигирев попытался приподняться, но, обессиленный, рухнул на кровать.

– Что вы, что вы! – Бронский взволнованно замахал руками. – Лежите, я вам запрещаю подниматься. И волноваться в вашем положении категорически нельзя.

– Доктор, мне очень надо! – В голосе историка послышалась мольба.

– Ладно, если вы так настаиваете, – проговорил Бронский после секундного колебания. – Но не более пяти минут. И умоляю вас, никаких сильных эмоций. Волнение в вашем случае может чрезвычайно осложнить дело.

– Хорошо, профессор, – улыбнулся Чигирев. – Только, пожалуйста, поскорее.

Ждать, однако, пришлось долго, пока дверь палаты отворилась и перед изумленным историком предстал Басов в своем новом обличье. От удивления Чигирев даже сморгнул. Басов был одет в костюм-тройку, поверх которого накинул белый халат. В руках он держал роскошный букет из алых роз. От пуговицы к карману жилетки тянулась золотая цепочка, очевидно, заканчивавшаяся старинными часами. На ногах у фехтовальщика сияли начищенные до блеска лакированные ботинки. Рубашка поражала безукоризненной белизной. Русская борода-лопата уступила место элегантной эспаньолке, а волосы были аккуратно уложены на пробор.

Но не это больше всего произвело впечатление на Чигирева. Взгляд, походка, манера двигаться, словом, впечатление, которое производил теперь Басов, было совершенно иным, чем в последний раз, когда историк видел его. Исчез преподаватель боевых искусств, бизнесмен и каскадер конца двадцатого века, сгинул надменный и чуточку хамоватый русский дворянин времен Бориса Годунова. Что бы мог предположить проницательный наблюдатель, глядя сейчас на Басова? Разночинец, очевидно, выходец из богатого купеческого рода, получивший блестящее образование в Петербургском или Московском университете; преуспевающий деловой человек, скорее всего – приумноживший доставшийся в наследство капитал крупной оптовой торговлей или биржевой игрой, но сейчас, без сомнения, вкладывающий деньги в производство; завсегдатай роскошных ресторанов, а возможно, и игорных заведений; любитель отдыха на водах в Вейсбадене и приятного времяпрепровождения в Ницце и Монте-Карло; безусловный поклонник императорских театров, а особенно жриц этих храмов Мельпомены. Только это и ничего больше.

– Здравствуй, Сергей, – Басов присел на стул рядом с постелью Чигирева. – Как себя чувствуешь?

– Хреново. Как я здесь очутился?

– Мы пытались выходить тебя в лесу, в том мире. Но потом у тебя, кажется, началось заражение. Стало ясно, что нужны медикаменты и больничный уход, притом немедленно. Алексеев открыл восьмой канал.

– Почему именно сюда?

– А как отнеслись бы к человеку с ножевым ранением в Москве тысяча девятьсот тридцать пятого или семидесятого года? Нас бы мигом в кутузку загребли. О нашем мире не говорим. Там нас ищут очень серьезные люди. И еще долго будут искать. А здесь вполне поверили благоглупостям о пьяной драке у ресторана. Ну, то, что в более ранних эпохах ты бы такого лечения не получил, полагаю, ясно. Надеюсь, уход здесь неплохой. Я заплатил немалые деньги, чтобы тебя перевели в отдельную палату и чтобы тобой занимался сам профессор Бронский.