— Не на-до...

Луцкий протер ладонью глаза. Сказал тихо, но твердо:

— Видимо, у вас кто-то есть.

— Кто есть? — не поняла я.

— Друг.

— Да, да... Есть, конечно, есть, — я говорила торопливо, боясь, что он разгадает мою ложь. — Даже два друга. Зачем же вам быть третьим?

— Вы ведете себя, как глупая, — сказал он брезгливо, повернулся и пошел к столу...

— Анна Васильевна, — я говорила почему-то шепотом. — Не могу больше работать на «Альбатросе».

— Ты очень-очень любишь свою профессию?

Раньше она никогда не спрашивала меня об этом. Раньше разумелось само собой, что мне нет жизни без обувной фабрики, что сапожное ремесло — мое призвание.

— Я попала на фабрику случайно. Меня устроила соседка, вернее, ее племянник.

— Ну, а институт?

— Институт вечерний, от фабрики... — слова показались мне неубедительными. Я поспешила пояснить. — Нет, я, конечно, люблю фабрику. И свою специальность, но не настолько, чтобы терпеть Луцкого. Есть и лучше фабрики: «Парижская коммуна», «Буревестник»...

— Это другие районы, — прервала Луговая озабоченно, словно это были другие страны, — Нет, нет... У меня давно была мысль взять тебя в райком инструктором. Но, честно говоря, не поднималась рука отрывать тебя от производства. Сейчас же, когда ты сама решила, сомнения излишни. Ты для нас просто находка: молодой специалист с опытом партийной, профсоюзной и производственной работы.

— Какой у меня опыт? — не от скромности, а скорее с перепугу спросила я.

— Не скажи... Я до сих пор помню твое выступление на партийном фабричном собрании.

— Выступление... Написал-то его Буров.

Луговая засмеялась:

— Об этом я догадалась сразу... А душа?.. Душу-то ты свою вложила...

У выхода повстречался какой-то, похожий на грибок, мужчина в пышной каракулевой шапке.

— Какая удача! Анна Васильевна, — говорил он басом. — Самим богом вы мне посланы. Механический завод вновь срывает поставки...

— Ну и что? — не останавливаясь, спросила Луговая.

— Срывает... — повторил мужчина.

— А вы, Акулов, для чего пост занимаете? Для чего? Для того, чтобы извещать о неполадках райком? Так это могла сделать и ваша секретарша, государство ей гораздо меньше платит.

— Э... Э... — пытался что-то сказать «грибок» в свое оправдание.

— До свидания, — сказала Луговая. — И помните: план спросим не только с механического завода, но и с вас.

— До свидания, Анна Васильевна, — мужчина почтительно приподнял свою каракулевую шапку.

— Пошли, Наташа... Значит, решено.

Шел мокрый снег. Снег с дождем. Из-под колес троллейбуса летели густые брызги в утро, которое за прилетевшим, стеклом казалось фиолетовым.

Троллейбус вез меня к новому месту службы. Вез меня, и мою робость, и тоску по «Альбатросу», и тревогу: как она сложится, моя судьба, на новом месте? Мама частенько говорила: хорошо там, где нас нет.

Хорошо... Хорошо...

Шум увядал. Когда электричка набирала скорость и деревья поспешнее убегали в солнечный свет, грохот колес становился приглушеннее, словно не мог угнаться за поездом. Желтые пятна, разбросанные запыленными окнами, перемещались по вагону медленно; вместе с ними так же медленно двигались резкие тени от деревянных, прогретых солнцем сидений, большей частью пустых. Электричка была полуденная, и народу в ней ехало немного.

Я сидела у окна с теневой стороны, прикрыв глаза широкими зеркальными очками. И мне казалось, что я совсем одна. И ощущение пространства и времени было нечетким, как в сновидении. Вдруг подумала: за два года разлуки с Буровым я так и не могла разобраться в своих чувствах к нему. Ну ладно, пусть не в чувствах, пусть только в отношении к человеку, который, согласно брачному свидетельству, до сих пор считается моим мужем.

Я вышла за Бурова совсем еще молодой девчонкой. И десять лет разницы в нашем возрасте высветили наш союз отнюдь не розовым светом. Это вовсе не значит, что все у нас было уныло и официально, как в храме. Но ощущение покровительства — старшего к младшему — осталось надолго. Потом где-то вдруг бесконечные разговоры о работе «над вещью», вызывавшие у меня раньше чувство восторга и восхищения, стали восприниматься как самая рядовая болтовня. Я заметила, что Буров повторяется в суждениях, остротах, сравнениях. Выяснилось, его сокурсники по университету уже достигли в жизни гораздо большего... И тогда я посчитала себя вправе покровительствовать ему, Бурову.