Сам он иногда над собой подшучивал: «Ничего, вместо Николая II выходит Александр III».

Илья Ефимович предостерегал всех своих учеников от подражания каким бы то ни было гениальным мастерам, он говорил: «Как бы ни был очарователен художник старой школы отжившего времени, надобно поскорее отделываться от его влияния и оставаться самим собой, беспощадно уничтожать в своих начинаниях малейшее сходство с ним и стремиться только к своим собственным идеалам и вкусам, каковы бы они ни были…Искусство любит беззаветную храбрость в художнике, беспредельную дерзость его в исполнении новых очарований и новых откровений в безграничном мире красоты и поэзии. Оно простит автору ошибки и логические нелепости, но никогда не простит скуки и холодности в работе».

Предостерегал также Илья Ефимович всех, чтобы они не очень увлекались новым декадентским направлением, говоря: «Пройдет немного времени, направление изменится, а вы не будете уметь серьезно работать». Он говорил ученикам: «Для того чтобы написать хорошую картину, нужен талант, нужно много учиться, и, будучи мастером, надо много труда положить для создания хорошей картины. Прошло тридцать лет со времени написания «Тайной вечери» Н. Н. Ге, а вы теперь не можете себе составить даже приблизительно понятия о том, как она была написана: свет от светильника был разлит в картине до иллюзии».

Илья Ефимович был против подражания, но не против копирования для изучения мастерства и подхода к делу. Он и сам копировал Рембрандта, изучая его манеру.

Илья Ефимович давал советы: работать хотя бы по два с половиной – три часа ежедневно, но сам работал, не считаясь с часами. Когда доктора стали ему советовать больше бывать на воздухе и меньше работать, то он объявил им прямо: «Этого я не могу сделать, найдите средства, то есть способ лечения, который давал бы мне возможность работать». Тогда доктора посоветовали ему спать круглый год при открытом окне, что он и выполнял всю жизнь.

Словом, работал Илья Ефимович столько, что, по легенде, когда он женился, то венчаться пошел в академическую церковь из студии, прямо с работы, с карандашом в кармане, а после венчания возвратился опять работать. Илья Ефимович говорил: «Я, как водовозная кляча, привык уже столько работать». Репин так себя вел, что ученики работали рядом с ним как равные, совершенно забывая, какая огромная разница между ними во всем, даже в возрасте.

У своих учеников Илья Ефимович обыкновенно спрашивал: «Вы что-нибудь написали? У вас что-нибудь есть новое? Зайду, а если нет, не пойду».

Н. Ф. Роот, знавший Репина на протяжении двадцати двух лет, вспоминал, что Илья Ефимович садился рядом с учениками и рисовал модель как равный. Он не любил пустых, светских разговоров, и если они начинались, сразу уходил. Однажды в академической мастерской, когда Роот писал картину из жизни финских рыбаков, вошел Илья Ефимович и попросил разрешения посмотреть работу. Картина называлась «После бури», на ней были изображены жены и дети рыбаков, ждущие возвращения своих кормильцев с моря. Репин сказал: «Обобщайте, обобщайте! Обязательно нужно обобщать…» Он взял палитру и кисть. Молодая белокурая девушка на картине ожила в несколько минут, засверкали влажные камни, засеребрился мох. «Ищите верности отношений, не забывайте, что живопись – это гармония красок. Важно передать правду…» – говорил Репин, рисуя.

Никаких теоретических разглагольствований, только наглядный показ, несколько пояснительных замечаний. Но какая это была прекрасная школа!

Правда, сам Репин не считал себя педагогом. Он говорил своей ученице Званцевой: «Вы хорошо сделаете, если перейдете к Чистякову. Я учить не умею…»

Своего метода преподавания у Репина действительно не было. Он не был строгим методистом, но занятия его были глубоко осмыслены, а все указания покоились на фундаменте больших знаний. Илья Ефимович никогда не связывал учеников какими-то близкими ему приемами и давал полную свободу, помогая выявить себя, определить свой подход к форме, к живописной технике.

Многие ученики Репина ездили в Мюнхен, где учились в мастерской Антона Ашбе. Илья Ефимович очень интересовался постановкой дела у Ашбе, его методом. «Рассказывайте, где были? Что видели? Чему научились?» – спрашивал он у приехавших. Он считал это нормальным, и даже в интонации не ощущалось, что он «затронут» тем, что его талантливые ученики уезжали учиться в Германию.

Ученик Репина А. П. Хотулев вспоминает, что уже при первой встрече с художником его поразили репинская простота, такт и терпение. В мастерскую Илья Ефимович входил тихо, и все же все чувствовали, что пришел Репин. Все, кто знали его, помнят его характерный и незабываемый негромкий, низкий и какой-то слегка сгущенный голос, манеру говорить – склонив несколько набок голову.

С 1894 по 1907 год Репин руководил академической мастерской, а с 1898 года занимал должность ректора Высшего художественного училища.

В личной жизни художника к началу ХХ века произошли перемены. Он познакомился с Натальей Нордман. Когда они встретились, Репину было уже далеко за 50, а Нордман – за 30. Их познакомила княгиня Мария Клавдиевна Тенишева. Репин писал ее портрет, и на один из сеансов в мастерскую Мария Клавдиевна пришла вместе со своей подругой – Натальей Нордман. Это была веселая жизнерадостная женщина, от шуток которой и княгиня, и Репин хохотали до слез. Бросив кисти, Илья Ефимович воскликнул: «Работать так совершенно невозможно! Все! На сегодня довольно!»