Именно поэтому Илья Ильич иронически называл себя «заблудившимся в медицине зоологом».

В научном творчестве ученого органично и плодотворно произошел переход от проблем зоологии и сравнительной эмбриологии к учению о внутриклеточном пищеварении, а от него к животрепещущим вопросам патологии и микробиологии, к учению о воспалении и иммунитете, наконец, к проблеме долголетия, борьбе с патологической старостью, учению об ортобиозе.

В конце жизни Илья Ильич разрабатывал своеобразную медико-философскую систему. Его самые известные широкой публике работы – «Этюды о природе человека» (1903), «Этюды оптимизма» (1907), «Сорок лет искания рационального мировоззрения» (1913). В них ученый выразил отношение к проблемам жизни и смерти, долголетия и старения, старался дать ответ на вопросы, почему несовершенен человек и как достичь этого совершенства. Мечников был убежден, что человек может жить дольше, тогда переход к смерти будет безболезненным и естественным. Исследуя случаи, когда люди отходят в мир иной без мучений, ученый сделал вывод: это возможно лишь при устранении главных противоречий человеческого бытия – между долго не угасающим половым инстинктом и довольно быстро угасающей способностью к размножению и между жаждой жизни и способностью жить. Он ввел термин ортобиоз – «правильная жизнь». Когда жажда жизни уступит место инстинкту естественной смерти, человек умрет – словно уснет.

Философские труды Ильи Мечникова вызвали большой интерес у современников, хотя были и отрицательные отзывы, например, со стороны Льва Толстого. Кстати, несмотря на расхождения во взглядах, Толстой и Мечников все же встретились, когда Илья Ильич в мае 1909 года после получения Нобелевской премии приехал в Россию.

Ольга Николаевна Мечникова так писала об этой встрече в Ясной Поляне: «Весна была в полном разгаре, все кругом цвело и благоухало. У подъезда встретила нас дочь Льва Николаевича. Не успели мы войти в переднюю, как увидели самого Льва Николаевича… Он казался бодрым и крепким; нельзя даже было назвать его стариком, так много внутренней жизни чувствовалось в нем. После приветствия первыми словами его были: «Между вами есть сходство; это бывает когда люди долго и хорошо живут вместе».

Лев Николаевич много расспрашивал Мечникова о его научных работах и открытиях. Затем разговор перешел к вопросам литературы и искусства. Оживленная беседа не прекращалась и во время завтрака. Желая поговорить с глазу на глаз, Толстой предложил Мечникову поехать вместе с ним к своему другу, редактору и издателю Черткову и взял Илью Ильича в свой маленький экипаж, запряженный одной лошадью, которой правил сам.

Только выехали за ворота усадьбы, как Лев Николаевич повел уже заранее продуманную речь: «Меня напрасно обвиняют в том, что я противник религии и науки. И то и другое совершенно несправедливо. Я высоко ценю истинную науку, ту, которая интересуется человеком, его счастьем и судьбою, но я враг той ложной науки, которая воображает, что она сделала что-то необыкновенно важное и полезное, когда она определила спутников Сатурна или что-нибудь в этом роде. Какое благо человеку от знания веса и размеров планеты Марс и тому подобного?»

Мечников возражал. Он говорил, что теория гораздо ближе к жизни, чем это кажется: «Микробы были открыты, когда еще не подозревали роли их в судьбе людей. Тем не менее открытие это повело к благу, сделав возможной борьбу с болезнями».

По приезде к Чертковым Толстой пытался перевести разговор с Ильей Ильичом на религиозные темы. Что из этого вышло, Лев Николаевич рассказывает сам: «Когда мы приехали в Телятенки, я нарочно поехал с ним, чтобы поговорить о религиозных вопросах. Но попробовал и замолчал. Он верит в свою науку, как в Священное Писание, а вопросы религиозно-нравственные ему совершенно чужды».

Обратный путь в Ясную Поляну Толстой проделал верхом на коне. Он сразу вскочил на него и поскакал галопом, перепрыгивая через рвы.

Когда, возвратившись в Ясную Поляну, Мечников и Толстой поднимались в рабочий кабинет, Лев Николаевич, пристально посмотрев на Илью Ильича, неожиданно спросил: «Скажите мне, зачем вы, в сущности, приехали сюда?» Несколько смутившись, Илья Ильич ответил: «Мне хотелось ближе познакомиться с вашими возражениями против науки, а также высказать вам свое глубокое уважение к вашей художественной деятельности, которую я ставлю несравненно выше, чем ваши произведения на философские темы».

Вскоре Толстой пошел отдыхать, а Софья Андреевна читала Мечниковым еще не изданный рассказ «После бала» и первую часть «Отца Сергия».

После отдыха беседа Мечникова со Львом Николаевичем продолжилась. Илья Ильич с грустью заметил, что в науке легче разрушать, чем создавать что-либо ценное, новое. На это Толстой после некоторого раздумья ответил: «Это во всем так, а особенно в философии».

Илья Ильич рассказывал о великих подвигах Пастера и Ру. Толстой внимательно слушал, но видно было, что все это интересует его так же мало, как Мечникова – религиозные проблемы. Илья Ильич заговорил о музыке. Он знал, что Лев Николаевич любит музыку.

В общей беседе участвовал пианист профессор А. Гольденвейзер, часто бывавший у Толстого. «Перед вечером Гольденвейзер сел за рояль, – вспоминает Ольга Николаевна Мечникова, – и в весенних сумерках раздались чудные звуки Шопена. Лев Николаевич сидел в кресле и слушал, все более и более проникаясь лирической прелестью этой музыки. Глаза его застилали слезы. Под конец он закрыл лицо рукой и замер в этой позе. Илья Ильич был также растроган».

«Когда я слушаю Шопена, – сказал Толстой после того, как Гольденвейзер кончил играть, – не знаю, что со мной делается, в самую душу мою проникает он. Шопен и Моцарт всего сильнее действуют на меня. Какая лирика и какая чистота!»

За вечерним чаем разговорились о старости, и Илья Ильич изложил свою теорию дисгармоний человеческой природы.

Прощаясь, Мечников сказал Льву Николаевичу: «Это один из лучших дней нашей жизни. Хотя я не говорил с женой, но знаю, что и для нее это так». – «Я ждал, что свидание будет приятно, – ответил Толстой, – но не думал, что настолько. Постараюсь прожить сто лет, чтобы вам доставить удовольствие», – смеясь, добавил он.

Наступила ночь. Мечниковы усаживались в экипаж, чтобы ехать на станцию. Провожая гостей, Лев Николаевич сказал: «Не прощайте, а до свидания!»