Хозяин дома на крыльце пил чай. Я подошел и посмотрел вопросительно.

– Слушайте, ребята, не ездите вы никуда. Ну чего напрягаться, леший вас за восемьдесят километров тащит! Расслабьтесь. Природой полюбуйтесь. Вон. Красота-то какая, а? На озеро сходите. И вообще – учитесь жить себе в радость. И я никуда не поеду. Ну что ты, в самом деле, Николай Алексеич? В уме ли? Ну, привез китайцев, так зачем тебе еще один? Одним больше, одним меньше… Тут погуляйте, а к вечеру вас Волоков на станцию подбросит. Там еще партия волонтеров прибывает.

Я отвернулся молча и подошел к Ли Мину с Вэй Юнем: «Ну, облом».

Тут показался Волоков, махнул рукой – не нам, рыжему. На нас он старался не смотреть. И неудивительно. Он отправлялся в Торопец. Туда из Москвы с поездом

4.50 прибывали волонтеры – девушки из Европы: наблюдать за волками и медведями, работать с ними – и все это за собственные евро-деньги. И немалые. Деньги шли фирме Волокова.

– Володя, – сказал я вежливо, но, боюсь, сквозь зубы, – подвези нас, пожалуйста. До остановки на шоссе, где сворот на Зайцево. А?

– Залезайте, – бросил он.

И мы залезли. Я сел рядом с ним вперед, рюкзак – на заднее сиденье. Волоков врубил свою попсу – на всю катушку, иначе он, наверное, не может. Черт, не повезло мне. У меня, как у всех нормальных людей, музыка внутри. А у большинства она снаружи. И очень громкая. Куда-то там, назад, влезли Ли Мин с Вэй Юнем, дверь хлопнула, и Волоков вдарил по газам. Машина заскакала по буеракам, по кочкам на дороге, и вот уж мы на перекрестке. Я соскочил на холодный еще асфальт, распахнул заднюю дверь. Выполз, выставляя конечности осторожно и медленно, как хамелеон, маленький Вэй Юнь. Больше на заднем сиденье никого не оказалось. Кроме моего рюкзака. И арбуза.

«Тойота» мухой скрылась из виду. Я заметался по обочине.

– Машину! Машину! – зачем-то орал я, сам себе удивляясь. Крики быстро глохли в чаще подступившего к дороге ельника. Да и кто мог их услышать, кроме сонного Вэй Юня – он удивленно таращил заспанные круглые глаза – и окрестного зверья, молча затаившегося в рассветной лесной мгле? Никто, никто совершенно.

Я сел рядом с арбузом, обнял его атласный бок. Глаза защипало. Пути к Хай Чжэну не было. Что ж, не судьба. И так все кончилось. Но как хотелось… Как это было нужно… Удивить. Всколыхнуть. Доказать, что все живо. Себе доказать. Ему. В последний раз, и все же.

Любовь, как дохлая кошка, валялась у обочины.

На горизонте показалась точка и, быстро приблизившись, увеличилась до размеров жигуля. За то, чтобы немедленно попасть назад, в Бубенцы, и выяснить судьбу исчезнувшего Ли Мина, пришлось выложить тысячу.

Да. Там нас и ждал невозмутимый китайский рыцарь. Ждал неподвижно, сидя с прямой спиной на лавочке у колодца. Истинный дюндзе , который не может позволить себе убить тигра, просто раскрутив его за хвост и ударив о дерево, а только так, как враг того достоин, именно – ударом кулака в нос. Vir bonus, муж достойный, – сказал бы мой профессор, прибегнув к аналогии с римлянином. Или ανέρ πολίτικοσ – то есть гражданин – вот вам и аналогия с греком.

Ли Мин объяснил мне, что произошло.

Дюндзе Ли Мин хотел сесть в «тойоту». Но прямо перед ним, с краю, на заднем сиденье оказался мой рюкзак. Рыцарь не позволил себе коснуться чужой вещи – моего рюкзачка то есть, – а тем более передвинуть его на сиденье. Он предпочел достойный путь – передвинуться самому, то есть сзади, вокруг «тойоты», к противоположной двери. Но не успел. Услышав хлопок двери, направленной мощной рукой Ли Мина, Волоков газанул.

Ли Мин посмотрел вслед, сел у колодца и выпрямил спину. Деревенские ласточки, щебеча и потряхивая черными вильчатыми хвостиками, атласными, как полы фрака, носились перед ним хороводом, присаживались на провода, крутя головками над белыми с рыжим пятном галстуками. Это надолго привлекло сосредоточенное внимание дюндзе.

Наконец мы с Вэй Юнем, истомленным долгим для него и слишком быстрым броском от перекрестка назад в Бубенцы, подкатили арбуз к ногам Ли Мина. Тогда-то он и оторвался от ласточек.

И увидел – нет, не нас. Лошадь.

Гнедая кобыла, познавшая некогда лучшую жизнь на хорошей конюшне, тихо шла в поводу у горбоносого смуглого мужика, испитого до болезненной худобы, темного и искривленного, как, верно, сама его жизнь.

Ли Мин замер, молнией метнулся вперед, и вот уж мужик держит повод, а дюндзе пузом напрыгивает мимо седла на острый кобылий хребет. Вот повод держит китаец, а мужик показывает, как, заходя слева и придерживаясь левой рукой за переднюю седельную луку, ставить левую ногу в стремя и, вскакивая в седло, плавно и мягко опускаться на лошадиную спину.

Следующий час мы пили чай в тени Витькиной избы – так звали цыгана, – а Ли Мин ездил перед нами туда и сюда. К концу чаепития был освоен хороший галоп. Дон-Кихот соединился со своим Росинантом. Но ненадолго. Как и все в этой жизни.

Цыган Витька взял свою лошадь за повод, вспрыгнул в седло и скрылся в неизвестном направлении.

А мы с китайцами, чтобы скоротать время до поезда в Москву, к которому нас должен был подкинуть Волоков, направились к девочкам.

Девочки в составе двух немок-волонтерок встретили нас смехом и щебетом, как ласточки. По слухам, в одну из них был уже влюблен Хай Чжэн. Хай Чжэн больше похож на северо-американского индейца, чем на китайца. Очень высокий. Смуглый, и лицо его жестко и определенно. Как и его душа.