Алекс покидает комнату, и я выбираюсь из-под одеяла. То, что он делает для меня: заставляет нервничать. Алекс относится ко мне по-человечески. Я убираю кровать в знак благодарности, это самое малое, что могу сделать.

Я подтягиваюсь, понимая, что мои кости совершенно не адаптированы к чему-то столь мягкому, как кровать Алекса, поскольку пружины наших металлических коек в бункере впиваются в тело сквозь тонкий слой старого матраса.

Солнечный свет заполняет комнату, я чувствую странное внутреннее тепло, которого не могла ощутить уже много лет. Прохожу в ванную, включаю воду и замечаю, что на двери для меня весит полотенце. Я не понимаю, почему все это происходит со мной. Алекс хорошо ко мне относится, каждый раз выдергивает меня из лап других Безлицых, разрешает спать в его постели и пользоваться ванной, несмотря на то, что я никогда не смогу ему ничем отплатить за это, и уж тем более, что я этого не достойна. Моя сестра и половина девушек из Содержательного дома, гниющих в бункере и ложащихся каждую ночь под мужчину, который после всего может избить девушку до полусмерти и остаться при этом безнаказанным, заслуживают к себе лучшего отношения. Они заслуживают быть счастливыми. Но я не из их числа. Единственное, что я сделала полезного, так это пошла на работу вместо Рейчел, когда та была больна.

Беременна.

Мысли о ее побеге, о каком-то загадочном Майки и о ее будущем ребенке заполняют мою голову, как воздух наполняет шар. Я не знаю, что будет дальше, и неизвестность пугает настолько сильно, что готова сорваться с места и бежать, бежать, бежать.

Залезаю в ванную и смываю с себя все те дурные мысли, что засели в голове. С водой стекают черные следы косметики. Не считая двух прошлых вечеров, раньше я никогда ею не пользовалась, даже когда мы жили в Западной резервации. Об одном воспоминании о доме, когда я и понятия не имела о том, что такое Чистилище, и почему все так боятся даже говорить о нем, на глазах появляются слезы. Образ отца всплывает у меня в голове.

Он мертв.

Я запрещаю себе думать о прошлом, оно похоронено под обломками нашей боли, оно умерло в тот самый момент, когда комиссары ворвались в наш дом, а после долгого избиения забрали отца. Оно умерло, как только на нас с Рейчел надели наручники и мешки на головы. Оно умерло, когда на вертолете нас доставили в Содержательный дом.

Прошлого нет. Есть только настоящее, убивающее каждую клетку нервных окончаний, превращающее человека в комок боли. Отчаянный и никому ненужный.

Хлопок дверью возвращает меня в реальность. Что-то меня настораживает, и я вылезаю из ванны, оборачивая вокруг себя полотенце и завязывая его на груди.

Поразительно тихо, лишь звуки стекающих остатков воды из крана раздаются эхом. Алекс не мог вернуться так быстро. Волосы тяжелые, полотенце впитывает стекающую с них воду. По коже проходят мурашки. Я поворачиваю ручку и приоткрываю дверь.

Тихо.

В этой небольшой образовавшейся щели я вижу, что комната пуста.

Кто-то резко дергает за дверь с другой стороны, и я теряю равновесие. Дверь полностью распахивается, и я падаю на мягкий ковер. Голова кружится, слышу мужской смех, ядовитый, как укус змеи.

– А ты нетерпеливая, – хохочет мужчина. Я поднимаюсь на колени и перевожу взгляд на Безлицего.

Шон.

– Господин, Вы ошиблись комнатой, – мямлю я, вставая на ноги. Мои пальцы инстинктивно сжимают полотенце сильнее.

Плохое предчувствие.

– Наоборот, – ехидно улыбается Шон, – Мне очень повезло. Надо было раньше заглянуть к Александру.

– Думаю, ему было бы приятно, – говорю, медленно удаляясь от Шона. – В любом случае это не мое дело, я уже ухожу, – разворачиваюсь к двери, готовая к побегу.

Очень плохое предчувствие.

– Можешь не торопиться, – Безлицый хватает меня за локоть и притягивает к себе.

Я пытаюсь высвободить руку, но он вцепился в меня мертвой хваткой.

– Александру, – я впервые называю его так, – этоне понравится.

Шон кривится, словно я сморозила какую-то глупость.

– Ему будет наплевать, – он произносит это так, словно это что-то само собой разумеющееся. Как будто мы с ним собираемся поговорить о погоде, а не использовать мою профессию по прямому назначению.

И знаете, что самое ужасное?

Ведь Шон прав. Мы с Алексом знакомы несколько дней, когда с Шоном скорее всего они работают много лет. В данном случае этот Безлицый прав. Мы в разных категориях без сомнения.

– Ну, а теперь снимай полотенце, – приказывает Шон.

Я с трудом сглатываю ком в горле, но не двигаюсь и ничего не говорю.

– Тогда я сделаю это сам, – Шон дергается в моем направлении, но я отталкиваю его.

Сердце бешено колотится, даже в животе чувствую его сумасшедшие биения. Глаза Шона округляются, он замахивается, и раздается хлопок. Моя щека горит от боли. Его удар сильный из-за тяжелой руки. Я вскрикиваю. На глазах проступают слезы, но я их смаргиваю. Мне нужно видеть ясно. Безлицый словно озверел. Его глаза сверкают удовольствием. Он начинает меня трясти. Мои руки дергаются к полотенцу, завязанному на груди, я отталкиваюсь от Шона, но он прижимает меня к себе.

– Отпусти меня, – кричу я, отпихивая мужчину от себя, но его хватка становится сильнее.

Запястья ноют, волосы прилипают к лицу, а щека пульсирует болью. Я ударяю коленом Шона между ног.

– Твою мать! – вскрикивает он от боли и отпускает меня, падая на колени и зажимая место, куда пришелся удар.

Я разворачиваюсь, готовясь бежать к двери, но лежащий на полу Шон резко дергает меня за ногу, и я падаю, сильно ударяясь грудью.

– Отвали от меня! – кричу, пытаясь отбиться ногами.