– Это не мои ребята!

– Да? – хирург поймал за лацкан приятеля, – а кто ж тогда?

– Я не знаю.

– Гл-е-еб, – у самого лучшего человека на свете темнеют глаза, – не зли меня!

Тёма гораздо меньше и тоньше широкоплечего мощного Глеба, но под пристальным взглядом умных усталых глаз громиле явно становится неуютно, и он начинает оправдываться, как школьник:

– Тём, я, правда, ничего не знаю. Мы его случайно нашли…

– Рассказывай давай.

– Короче… ты Яновского помнишь?..

***

Тёма слушал внимательно всю историю, морщился, как от нестерпимой зубной боли:

– Ну, примерно так я и предполагал. Только такой великовозрастный полудурок, как ты, и мог в такое дерьмо да с разбега влипнуть…– И надолго замолчал, завесив свои нереально яркие синие глаза длинными ресницами, обдумывая услышанное.

– Тём, – осторожно и жалостливо, – расскажи мне лучше, что с мальчиком.

Поволока в ярких глазах пропадает, и они снова становятся тёмными и злыми:

– Порван во все стороны твой мальчик. И сепсис у него, похоже, начался. И вообще всё хреново. Рёбра, пальцы переломаны, ожоги, не знаю, сигареты, что ли об него тушили, справа подколенные связки порваны, слева – паховые, почки отбиты, обезвоживание… проще сказать, чего нет. Блин, я не знаю, как такое вообще можно с ребёнком натворить. Какой же сукой надо быть, чтобы такое сделать… – Помолчал, тяжело вздохнул. – Надо будет ещё на заразу проверить…

– Какую?

– Какую-какую… Венерическую!

Тёма устало потёр виски, сглотнул:

– На нём вообще живого места нет! Как он только от шока не умер, хрен его знает… Короче, если он выживет – это будет чудом.

– Тём, – осторожно, – про меня ведь тоже говорили, что если выживу чудо будет… А ты меня собрал…

– Глеб, блин, ну что ты вечно ровняешь жопу с пальцем? Тебе тогда сколько было?

– Двадцать семь…

– Двадцать семь, а пацану, в лучшем случае, пятнадцать! И ты был здоровенным мудаком, а тут заморыш…

Тёма устало потянулся и прикрыл глаза:

– В интенсивке он пробудет дня три-четыре. Дальше будем посмотреть. Через пару дней можно будет спецов из микрохирургии звать – может ещё можно связки восстановить. – Он неуверенно глянул в мою сторону, – Ты как насчёт…

– Да зови ты всех, кого надо. Деньги будут!

Тёма с заметным облегчением выдыхает, а я ухмыляюсь по себя, неужто он и вправду решил, что я брошу мальчишку? Плохо ж ты про меня думать начал, старый приятель, правда, что ли забыл, что я своих не бросаю. Никогда не бросал, и начинать не собираюсь.

«Своих? Пацан уже твой?».

Мой. Он уже мой. Мы, блин, в ответе за тех, кого приручили. Или спасли. Что, в принципе, одно и то же. А за точность фразы не поручусь – никогда отличником не был.

Ещё раз старательно потянувшись и от всей души зевнув, Тёма выпроваживает меня из кабинета:

– Тады – всё, свободен. Я – спать! Две операции за сутки – перебор.

Да, перебор, особенно если учесть, что во время последней операции он простоял на ногах практически без перерыва больше шести часов.

– Тём…

– Что ещё?

– Ребята тебя отвезут.

И правда, ребята его отвезут, а Ромка по дороге ещё и в супермаркет завернёт. Так что, если Тёма, как всегда, денег не возьмёт, а он не возьмёт, злиться Наташке на приперевшегося в полпервого ночи мужа всё равно не придётся.

– Глеб… – уже уходя, спящий на ходу, Тёма вспоминает, – ты тут… поблагодари бригаду и реаниматологов… Угу?

Угу, конечно. Именно для этого Ромка и проволок мне две туго перетянутые резинками пачки. В обиде никто не останется.

– И это… пацаны, сестричек там и врачей тоже развезите. Поздно же уже…

Конечно, Тём, конечно…

И:

– Глебушка, тебе тоже бы на горшок и баиньки… Плохо выглядишь…

А как я должен выглядеть после этого крейзанутого дня? Ты прав, канешн, Тёма, и мне пора на горшок и баиньки, но у меня есть ещё одно срочное дело.

Надо выяснить, что случилось с пацаном. Зря, что ли парни Яновского на поводок в подвале посадили.

Интересно, во сколько я сегодня спать лягу?