На следующий день я сижу с очень серьёзными людьми в дорогом, в очень дорогом принадлежащем мне ресторане в отдельном кабинете, когда мобила начинает беззвучно вибрировать. Не глядя, нажимаю отбой.

Через минуту мобила снова начинает вибрировать. Хорошо, что длинная скатерть прикрывает мои колени – можно вытащить мобилу из кармана и посмотреть, кому там неймётся. Ну, и какому смертнику я понадобился?

На экране жизнерадостное лицо Тёмы. Почему-то начинает звенеть в ушах… Что-то с пацаном.

Блин, как же трудно усидеть на месте, ещё и держа при этом морду кирпичом. Но так надо: я солидный человек, у меня солидное дело. Я не могу просто встать и сказать, что у меня проблемы. Поэтому ещё сорок минут я буду сидеть, делать вид, что усиленно жру водку, лапать официанток и ржать над тупыми бородатыми анекдотами. А ещё решать вопросы, осаживать охамевших старпёров и подсчитывать предполагаемую прибыль.

И сходить с ума, представляя разбитое лицо и изломанное худенькое тельце.

Но вот уже и всё – все вопросы решены, гости расходятся. Можно плюхнуться на заднее сиденье джипообразного монстра и набрать дрожащими пальцами тёмин номер.

– Глеб, почему так долго? – В голосе Тёмы явные нотки недовольства и усталости.

– Дела. – Коротко и веско. Потом вздохнуть: – Что за спешка?

– С пацаном беда.

– Уже в дороге.

С пацаном действительно беда. Достаточно увидеть, как у Тёмы подрагивают пальцы, пока он пытается сколоть скрепкой несколько листков, чтобы понять, как всё херово.

– Тём, что?

– Хреново всё. Я про судороги не подумал вчера. Из-за судорог кетгутные швы полопались, опять внутреннее кровотечение началось, его опять шить надо, а повторного наркоза он может и не перенести, и на живую его шить тоже нельзя. Понял?

– Понял… – ни хрена я не понял. – Тём, а почему нельзя будет его опять зашить, нас же шили по второму кругу?

– Гле-е-е-еб! Ты вообще, что ли не слушаешь? Почему-почему… сердечник он, вот почему! Кровь нужна, много. – Увидев, что я открыл рот, жёстко оборвал – На станции нет. Тряси своих быков, третья группа, резус отрицательный, у кого-то да должен быть – будем делать прямое переливание.

Уж конечно из моих сорока трёх бойцов у кого-то да есть этот дурацкий отрицательный резус, надо только медкарты поднять. Вот и дам распоряжение своей красавице-секретарше Ниночке, пусть займётся делом, не хрен целыми днями ногти полировать.

В ординаторскую вплывает дородная сестричка:

– Артём Александрович, операционная готова.

– Угу, пацана готовьте. – Тёма сосредоточенно грызёт ноготь, обдумывая что-то своё.

– Тём…– осторожно, – у меня же тоже третья отрицательный. Я…

– Угу, раздевайся. – Эмоций у Тёмы уже нет никаких – он весь в работе.

Стас беззлобно хмыкает, увидев меня в нелепой рубашке с больничными печатями «хирургическое отделение, второй этаж», с дурацкой шапочкой на голове и в прозрачных бахилах. У ребят, снятых с охраны VIP-клиента, насмешливые глаза:

– Чё, шеф, в вашем алкоголе кровь обнаружили?

Ничего, козлики, минут через сорок настанет очередь одного из вас. И тогда мы ещё посмотрим, у кого кровь, а у кого водица.

А мне всё равно, наплевать, как я выгляжу. Пацана надо спасать.

Ложусь на каталку и закрываю глаза. Очень хочется курить. И руки дрожат. Страшно, так страшно, как бывало в девятнадцать лет, когда ночью с СВД в обнимку в засаде сидел. С чего бы?.. Как-то уж слишком быстро мелькают надо мной длинные яркие полосы коридорных ламп…

Противный писк аппаратуры, шелест искусственного лёгкого, чёткие команды Тёмы, звяканье инструментов.

– Поработайте кулаком… Та-а-ак, хорошо…

Игла в вене. И слабость. Обморочная, вязкая, мозги словно облеплены мокрой ватой. Холодно, меня трясёт от холода. Курить хочу!

Потом смена караула – у Вадика Гаранина испуганные глаза. А я проваливаюсь в темноту.

***

Утро. В палате ещё семеро таких, как я. Все спят. У всех синяки под глазами и синюшные губы. Мда… крови действительно много понадобилось… Ну, это ничего, пройдёт… По себе знаю. Ещё с госпиталя помню.

– Стас! – тихонько, чтобы не разбудить остальных, – Стас…

Задремавший было на стуле у двери телох подскакивает, сонно бормочет:

– Да, Глеб Францыч, я сейчас.