Герман как безумный шарил по полу, пытаясь найти штуцер. Да где он?! Только что рядом был!

Что-то вцепилось ему в плечи сзади, рвануло, повалило.

Как, и там тигр?!

До Германа не сразу дошло: это Алесан опрокидывает его наземь, чтобы удобнее было стрелять.

Ну уж нет! Тигр напал с его стороны — значит, это его тигр!

В этот миг правая рука наткнулась на штуцер, стиснула.

Герман выстрелил сразу из обоих стволов полулежа, и отдача была так сильна, что его буквально придавило к полу. Все же он увидел, как темный ком отлетел от решетки. И тотчас над головой дважды оглушительно полыхнуло: Алесан, конечно же, не мог остаться не у дел!

Мгновение царила непроглядная тьма, а потом…

За свою жизнь Герман не раз приходил к выводу, что луна просто поразительно коварна и любопытна. Вот и теперь: позволила тигру подкрасться вплотную к охотникам (которых он уже считал своей законной добычей), а потом выкатилась на небеса, чтобы полюбоваться, кто кого.

Но уж сомнений быть не могло! Эффект от разрывной пули чудовищный, а уж от четырех-то… Потом, при свете дня, Герман нашел множество разбросанных клочков тигриной шкуры.

А тогда он просто сидел в клетке, предоставив более проворному Алесану выскочить наружу и единолично принимать почести от восхищенных подданных, которые со всех ног мчались с факелами от деревни, призывая благословения всех богов на голову Великого Быка, Слона Могучего… и прочая, и прочая, и прочая. Герман сидел, потирая ноющее плечо и боясь поглядеть на ногу, и как-то очень медленно и длинно думал, что, похоже, пора возвращаться домой: он сделал здесь все, что мог. Вот даже тигра-людоеда пристрелил. Да, все-таки первый выстрел был его, что бы там ни думал о себе Сулайя XV!

А еще Герман думал, как странно все-таки, что тигр бросился на него именно в тот миг, когда он впервые обозначил словами биотоки, которые всегда исходили от Кирилла. Словно бы та необъяснимая ненависть вдруг обрела вещественное воплощение — и вырвалась из тьмы!

Мейсон тащил Гаврилова в скверик. Он каким-то непостижимым собачьим чутьем знал, что победил-таки хозяина: тот больше не водил Мейсона на ненавистный пустырь, наполненный угрожающими, а что еще хуже — высокомерными запахами.

Гаврилов угрюмо брел за оживленным псом. На заводе опять (третий раз подряд!) задержали зарплату. Жена принесла свои семьсот тридцать и заплакала:

— Видела сегодня рекламу: в Египет, мол, поезжайте, пирамиды смотреть. А мне в магазин зайти страшно, там каждый день новые цены! Двести за квартиру отдаем, за свет да плюс не меньше сотни за телефон, сотня за Светкин английский — ну и на что жить? Втроем-то!.. Чего сидишь сиднем, ищи другую работу. Вон, в магазине опять грузчик нужен — попросись, может, возьмут!

— Да ведь у меня на заводе сутки через трое, — заикнулся Гаврилов. — Разве возьмут в магазине не на полную ставку? Надо же кого-то на оставшиеся дни искать, а кто захочет?

— Сутки через трое! — уже взрыдала жена. — Плюнь ты на этот завод, в конце концов! Тоже мне профессия — стрелок военизированной охраны! У тебя и пистолет незаряженный отродясь!

— Тебе откуда знать? — смертельно обиделся Гаврилов. — И что, грузчик в гастрономе — хорошая профессия, да? Престижная?

— Престиж нынче денег стоит. Где зарплату вовремя выдают, там и престиж, — огрызнулась жена. И совершенно другим, безнадежно-усталым голосом спросила: — Ну что, звонил кто-нибудь насчет квартиры?

— А то, — вяло откликнулся Гаврилов. — Трое звонили. Одна женщина даже собиралась прийти в три-четыре.

— Ну и?.. — Ну и не пришла, конечно.

Вот именно — конечно…

После той злосчастной истории квартиру словно заколдовали. Люди интересовались, звонили, назначали встречу, однако дальше этого дело не шло. Ей-богу, можно было подумать, будто всех их на подходе к дому перехватывает какая-то злая сила и дает от ворот поворот.

Гаврилов иногда всерьез думал, не выставили ли соседи добровольные пикеты вокруг дома, и чуть только кто-то начинает интересоваться квартиркой номер восемьдесят, ему сразу выкладывают жуткий рассказец о том, как неделю назад здесь, в этой самой квартире, был найден застреленный мужчина, а под ним — недострелянная женщина, которая вроде бы даже и не совсем женщина, а…

Гаврилов и сам не знал, откуда пошли эти слухи про не совсем женщину, однако его ушей они тоже достигли. Видимо, кто-то где-то ляпнул в милиции или в больнице, там вовремя оказались чьи-то знакомые — ну и, как обычно бывает, теперь все всё знали. Иногда Гаврилову казалось, что если бы дело было только в убийстве, разговоры утихли бы скорее. Подумаешь, ну что такое в наше время убийство?! Сообщениями о них наша жизнь полна с утра до вечера, от первых, самых ранних новостей и до последнего фильма «после полуночи». Нет, было что-то особенное, невыносимо позорное в том, что эта, недобитая, была вдобавок недоделанной женщиной! Несколько раз Гаврилов ловил соседские взгляды, полные не насмешки, не любопытства, даже не злорадства (о сочувствии, конечно, и говорить нечего!), а нескрываемой брезгливости. Как будто он сам был в чем-то виноват! Как будто он сосватал этому, как его, Рогачеву, тетьку-дядьку!..