Она смотрела на меня из-под полуопущенных век.

– Где бы она ни была, – сказал я, – Аманде сейчас только семнадцать-девятнадцать лет. Слишком юна для того, чтобы унаследовать такую кучу денег без ограничений. Оставьте ей их с ограничениями… вроде стальной узды.

– Все?

– Мгм.

Она лежала молча, неподвижно.

Я ждал. Всю свою жизнь я ждал от бабки чего-нибудь, кроме злобы. Я мог ждать вечно.

– Уходи, – сказала она.

– Хорошо, – сказал я, вставая.

Я пошел к двери. Взялся за ручку.

– Пришли мне роз, – сказала она.

Мы нашли в городке еще работающий цветочный магазинчик, хотя там уже мыли пол перед закрытием.

– Она что, не понимает, что сейчас декабрь? – сказала Клэр. – Розы же сейчас целое состояние стоят!

– Если бы ты умирала и хотела роз, разве тебе не было бы все равно?

– Наверное.

Все, что у них оставалось, – это пятнадцать очень маленьких розовых розочек на длинных тонких стеблях. Их и розами-то с трудом можно было назвать. Они остались от свадьбы.

Мы поехали назад в больницу и отдали их медсестре, чтобы она передала их сразу же вместе с вложенной в букет открыткой, что на следующей неделе я привезу розы получше.

– Она их не заслуживает.

– Бедная старуха.

Мы остановились в гостинице рядом с Темзой. В старой гостинице со старыми деревянными балками, хорошей кухней и окнами спальни с видом на нагие ивы и медленные бурые воды реки.

Нас никто не знал. Мы зарегистрировались как муж и жена, неторопливо поужинали и тихо пошли спать.

– У меня это не впервые, – сказала Клэр. – Не слишком ли это тебя смущает?

– Даже лучше, – ответил я.

– У тебя нет никаких пунктиков насчет девственности?

– Насколько я знаю, никаких.

– Хорошо, – улыбнулась она.

Это началось с дружбы и переросло в страсть. А закончилось усталостью и смехом, шепотом и сном. Мне никогда не бывало так хорошо. Как ей – не знаю. Однако утром она не замедлила повторить программу.

В полдень в мирном согласии мы пошли к Джереми.

Он лежал на высокой кровати рядом с кучей дыхательных приспособлений. Однако дышал он сам. Как я понял, пока это было еще нестабильно, потому что, пока мы сидели у него, медсестра приходила проверять его каждые десять минут и смотрела, чтобы его рука постоянно лежала на кнопке вызова.

Он выглядел еще более тощим, чем обычно, бледен до серости, но мозг его ничуть не пострадал. Глаза светились прежним умом, и он, словно отгораживаясь от своего нынешнего унизительного положения, изображал дурачка. Медсестра при каждом посещении получала порцию занудного трепа.

Я стал было извиняться за то, что ему пришлось пережить, но он и слушать не стал.

– Не забывай, – сказал он, – я вошел туда потому, что сам захотел. Никто меня за шиворот не тащил. – Он окинул меня взглядом. – Твое лицо выглядит прекрасно. Как это ты так быстро оправился?

– Я всегда так.

– Всегда, – он слабо хихикнул. – Ну и веселая у тебя жизнь.

– Сколько ты тут еще проваляешься?

– Три-четыре дня.

– И все? – удивленно спросила Клэр. – Видок у тебя… ну…

Он был бледнее подушки. Однако кивнул и сказал:

– Я уже куда лучше дышу. Раз нет угрозы, что нервы отключатся, я могу идти. Хуже уже не будет.

– Я подвезу тебя, если нужно, – сказал я.

– Ловлю на слове.

Мы не слишком долго пробыли у него, поскольку разговор его явно утомлял, но прежде чем мы ушли, он сказал:

– Знаешь, этот газ так быстро подействовал. Не тот, медленный, что у дантиста. Я даже и сделать ничего не успел… словно кирпичную стену вдохнул.

После короткого молчания, полного воспоминаний, Клэр сказала:

– Там никто не выжил бы, если бы был один.

– Ты с чего это? – весело спросил Джереми.

Когда мы ехали назад в гостиницу, Клэр сказала:

– Ты не рассказал ему об Аманде.

– Времени еще полно.

– Он приехал в прошлое воскресенье, так как получил твое известие о том, что ты ее нашел. Он рассказал мне, пока мы сидели на кухне. Сказал, что у тебя что-то с телефоном, потому он и приехал.

– Я его отключил.

– Неисповедимы пути.

– Мгм.

Наша вторая ночь была как бы подтверждением первой. По большей части то же самое, но как-то по-новому и по-другому. Нетерпеливо, яростно, нежно, настойчиво, головокружительно. Казалось, ей это нравилось так же, как и мне.