Я объяснил ей все, что узнал в Бэсилдоне.

– Наверное, он осторожно снял с обертки пластик, прижал его стеклом поверх диазопленки и подержал на свету. Так список наркотиков был надежно сохранен, и теперь не имело значения, развалится ли обертка или нет. Он спрятал этот список, как и прочее.

– Какой необычный человек!

Я кивнул.

– Необычный. Хотя, понимаешь ли, он не предполагал, что кто-нибудь станет разгадывать его загадки. Он делал их просто для своего удовольствия… и чтобы спрятать записи от разъяренных грабителей.

– В этом он преуспел.

– Да уж.

– А все твои снимки? – с внезапной тревогой спросила она. – Которые там, в картотеке… Представь…

– Успокойся, – сказал я. – Даже если кто-нибудь их украдет и сожжет, останутся негативы. Они хранятся у мясника в морозильнике.

– Наверное, – сказала она, – все фотографы такие одержимые.

Только потом я осознал, что не спорил с ее определением. Я даже не подумал, что я – жокей!

Я спросил – ничего, если я навоняю в кухне аммиаком?

– Пойду мыть голову, – сказала она.

Когда она ушла, я слил «Аякс» с тарелки в кастрюльку и долил туда все, что оставалось в первой бутылке, и, пока все это подогревалось, я открыл французское окно, чтобы не задохнуться. Затем я взял первый лист печатной бумаги и подержал его над нагревающимся стеклоочистителем. Слова Джорджа проступили так четко, словно они были написаны невидимыми чернилами. Аммиак, очевидно, быстро испарялся, поскольку для того, чтобы проявить второй лист, мне пришлось использовать и другую бутылку, но и на нем возникли слова так же, как и на первом.

Вместе они составили рукописное письмо, в котором я узнал руку Джорджа. Наверное, он сам написал его на каком-то прозрачном материале – на чем угодно: на полиэтиленовом пакете, кальке, куске стекла, пленке, с которой смыли эмульсию… На чем угодно. Написав, он перевел письмо на диазобумагу и выставил на свет, а затем сразу же спрятал бумагу в светонепроницаемый конверт.

И что потом? Отослал ли он прозрачный оригинал? Написал ли он письмо снова на обычной бумаге? Распечатал? Узнать было невозможно. Но одно я знал точно – так или иначе, письмо он отослал.

Я слышал о результатах его получения.

Я догадывался о том, кто хотел меня убрать.

Гарольд с некоторым облегчением встретил меня у весовой в Сандауне.

– Ну, хоть выглядишь получше. У врача был?

Я кивнул.

– Он подписал мою карту.

У него не было причин ее не подписывать. По его понятиям, жокей, который неделю отлеживался из-за ушибов, и так потакал себе куда больше, чем нужно. Он попросил меня согнуться-разогнуться и кивнул.

– Виктор здесь, – сказал Гарольд.

– Ты сказал ему?..

– Да. Он говорит, что не хочет разговаривать с тобой на скачках. Говорит, что хочет посмотреть на тренировки своих лошадей в Даунсе. Он приедет в понедельник. Вот тогда он с тобой и поговорит. И, Филип, будь чертовски осторожен в словах.

– М-м, – уклончиво ответил я. – Как насчет Корал-Кея?

– А что с ним? Он в порядке.

– Никаких подвохов?

– Виктор знает, что ты на этот счет думаешь, – сказал Гарольд.

– Виктора, как я понимаю, не заботят мои мысли. Лошадь бежит без всяких?

– Он ничего не говорил.

– Поскольку я ему говорил, – сказал я. – Я скачу на ней, и скачу честно. Чтобы он там на парадном круге ни выдавал.

– Чего ты так взбеленился?

– Ничего… просто спасаю твои деньги. Конкретно твои. Не заставляй меня проигрывать, как было на Дэйлайте. Все.

Он сказал, что не будет меня заставлять. Он также сказал, что незачем нам встречаться в воскресенье, если я буду говорить с Виктором в понедельник, и что мы обсудим планы на следующую неделю попозже. Никто из нас не знал, что у Виктора на уме… Может, после понедельника вообще планировать будет нечего?

В раздевалке Стив Миллес плакался, что сигнал к старту дали тогда, когда он, Стив, не был еще готов, и что из-за этого он так застрял, что остальные успели пройти полфарлонга [10] прежде, чем он стартовал… и что владелец разозлился и сказал, что в следующий раз возьмет другого жокея, и без конца спрашивал потом всех: «Разве это честно?»

– Нет, – сказал я. – Жизнь – штука нечестная.

– Она должна быть честной!

– Лучше уж смирись, – сказал я с улыбкой. – Лучшее, что ты можешь ожидать, – так это тычка в зубы.