Шрифт:
По какой-то причине я тоже опоздал, когда вошел в зал, то на трибуне увидал «сильно хорошего» Ивана… как же его?.. Уж не лучше ли — не помнить, как звать, а фамилию… фамилию…
Рыдающим голосом Иван нес полную ахинею: чуть ли не «от и имени и по поручению» объяснялся во всенародной любви к «батьке Кондрату». Сидящий в президиуме рядом с «дядькой Петькой» Придиусом Ляпин был как огурчик, хоть это у него выходит здорово, кривовато, как чуть ли не всегда ухмылялся рядом с ним Валера Хайрюзов, а во втором ряду, свесив буйну головушку, богатырским сном спал Юра Кузнецов.
«Разбудил бы!» — показал я глазами и жестом сидевшему рядом с ним — вместе когда-то начинали! — Вадиму Неподобе.
Вадим принялся трясти Юру, а когда тот открыл ясны очи и маленько очухался, что-то шепнул ему на ухо и стрельнул в меня взглядом.
Юра внима-а-ательно и до-о-олго в меня вглядывался, потом вдруг встал, вышел из-за стола президиума, спустился в зал и по проходу пошел ко мне. Издалека еще протягивал руки, и мне пришлось встать, мы обнялись.
— Ну, их тут, земляк! — сказал Юра громко. — Пойдем отсюда скорей!
Последний предмет приватизации
В Горячий Ключ неожиданно приехали Придиус и Айтеч Хагуров, мой ровесник-адыг, ученый-социолог и прямо-таки очень приличный, со своей интонацией, прозаик, пишущий на русском: вырос не в ауле, а на хуторе, среди русских…
Разбросали по сторонам книжки мои и папки, поставили на середину номера тумбочку, водрузили на нее бутылку вина, начали нарезать торт «Наполеон».
— Вот тебе и моя книжечка, — вслед за Хагуровым сказал «дядька Петька», отдавая мне прекрасно изданный и достаточно объемистый том под названием «Просто русские». — Филиппов, правда, говорил, что он тебе уже дал, но эта с автографом… как тебе?
А по телефону мы уже говорили об этой книжке, «дядька Петька» даже сказал что-то такое: мол, где-нибудь бы откликнулся!
И я уже был как пионер: к ответу готов то есть.
— Понимаешь: это не о тебе, это — обо всех нас. Также как о своих книжках думаю: а что нового? Кроме того, что она вышла. Здесь такая штука: у кого-то они выходят, такие книги. А у кого-то нет. Случилось так, что патриотизм стал последним предметом приватизации… Когда все, кому ничего не досталось, стали оглядываться: больше ничего нет, все украдено!.. А он, еще бесхозный, лежит. И его тоже к делу приспособили, теперь — так: книжки появляются у того, кто их почему-либо может издать, это их привилегия, а остальным — как тому же Славе Филиппову — фиг с маслом… Где кто работает, тот там себя щедро издает, а до остальных ему и дела нет…
— А ты знаешь, «батька Кондрат» — не тот человек, за которого выдаёт себя? — спросил находчивый «дядька Петька».
И разговор наш покатился уже в другую сторону.
«Веруй, Федя!..»
Совсем недавно прочитал где-то, что это — чуть ли не волхование, но почему же тогда отец Феофил отнесся к моему рассказу о том, как я несколько лет назад выпросил у Господа хорошей погоды, с интересом и без всякого осуждения?
В ту пору «Аэросибирь» дожимала новокузнецкий авиаотряд, совсем уже не давала продыху: самолеты у нас заправляли ровно настолько, чтобы хватило почти тут же плюхнуться рядом — в Томске, Новосибирске, Барнауле. Тут заливали под завязку и только тогда борт шел на Москву — ну, не бред?!
И вот вылетели мы из Кузни в очередной раз 28 декабря какого-то не совсем уж давнего года, тут же стали садиться, и машину вдруг начало болтать — не дай и не приведи… Сели в Новосибирске, долго как на катке елозили, а когда всех попросили выйти, чего обычно не бывало — быстренько при полном салоне заправляли, и — вперед, — в аэропорту выяснилось, что мы попали в снежный заряд и были последними, кого в Толмачеве приняли. Полосы обледенели, аэропорт закрылся и — началось!..
Сидим и день, и второй, и третий — народищу! В буфете все смели, уже ни выпивки, ни закуски, даже самые беззаботные посмурнели да к тому же случилось так, что время, когда можно было добраться до города и укатить в Москву поездом — чтобы дома быть к новому-то году, — уже у нас вышло, все: не успеваем!
Чуть не сразу я позвонил Саше Плитченко, но он как раз грипповал, судя по голосу — тяжело. Обрадовался, говорит: поверь, не могу приехать, но ты-то к нам — давай, не заражу, поди, ты — солдат старый… И будем у нас сидеть, в аэропорт позванивать… знать бы!
Выходит, тогда-то мы с ним и поговорили в последний разок: по телефону.
Но я-то все ждал, что вот улетим, вот-вот… объявят вдруг, а я из Золотой его, значит, долины в Академгородке вдруг не поспею.
Слонялся я среди остальных и день, и второй, и третий, слонялся, а потом вышел в снежную заметь на площади перед аэровокзалом, снял шапку, засунул ее за пазуху и принялся горячо молиться…
Широким полукругом стояли на площади десятка два машин с зелеными огоньками над лобовым стеклом в уголке: таксисты упорно дожидались, кто в последний момент все-таки сдастся и решит ехать в город… Невольно замечаю, как выставились в боковые стекла несколько сидевших вместе от скуки водителей… Как над баранками пригнулись другие: это ли, и верно, не развлечение?.. Стоит среди площади мужичок с непокрытой головой и то вздымает вверх руки, то истово крестится…
И я — еще упорней, еще горячей: смотрите, смотрите, мол!