Влюблённые слепы, да только вот беда, другие люди, не пребывающие в плену счастья или давно позабывшие, что это такое, не всегда могут понять их. Вскоре об их отношениях стало известно всем вокруг, в том числе и отцу девушки. Как и любой родитель, он желал своей старшей дочери счастья, и потому сказать, что он был «просто расстроен» значило ни сказать ничего. И дело даже не в том, что в посягнувших на честь его семьи числился сын Луиджи Лонро, нет. Как раз о родстве с этой семьёй ему, простому виноделу можно было бы только мечтать, но... Ухаживающий за его дочерью Джеронимо Лонро был женат, и женат на женщине из дома Гонзага, древнейшего италского дворянского рода. Трудно даже себе представить, какие несчастия могли пасть на голову несчастного Ревво Монецци, отца Туллии и его семьи, если слух о близости его дочери и Лонро дойдут до глав этих уважаемых в Риме домов. А ведь это могло случиться в любой момент.

Одна-две безсонные ночи и Монецци, не в силах томиться в ожидании грядущих бед, сам отправился к Луиджи Лонро. Попасть кому-либо из простых смертных в такой уважаемый дом было делом гиблым, но винодел был настойчив и смог-таки выпросить для себя высочайшую аудиенцию под предлогом того, что дело, де, касается безопасности рода Лонро.

Старик Луиджи, дабы не осквернять священные камни своего дома пылью ног бедного винодела принял его в мраморной беседке у самых ворот. С первых слов он дал Монеции понять, что крайне раздражён его визитом и не намерен долго терпеть его общество. Ревво где-то в глубине Души надеялся, что выслушав его рассказ, старый Лонро как отец отца поймёт его и, приняв во внимание то, что Монецци сам пришёл к нему, а не стал дожидаться момента, когда Луиджи узнает о связи его сына и Туллии от кого-то ещё. Может хоть старик Лонро посоветует, что же им всем дальше делать?

Как же всё-таки ошибался в своих предположениях этот простодушный человек! Разве мог он подумать, что выслушав его рассказ, Луиджи впадёт в такое неистовство, что его львиный рык в одно мгновение очистит въездной двор даже от птиц. Он просто взбесился. Мыслимо ли такое? На те слова, которые во время припадка бешенства он выкрикивал в адрес своего родного сына, не решился бы даже работорговец, понося свой провинившийся товар.

Когда же гнев Лонро, наконец, поутих, заканчивая с Монецци и беспардонно выпроваживая того к воротам, Луиджи вместо каких-либо советов произнёс то, что и вовсе перешло все границы здравого понимания: «Выродок! — продолжал поносить своего сына Лонро, — Он думает, что я стану терпеть эту его заразное расенское слабодушие? Так тому и быть, пусть тогда сдохнет, как собака…».

В тот день Джеронимо уехал из дому раньше обычного. Былое желание видеться чаще со своей возлюбленной теперь сменилось непреодолимым желанием вовсе не расставаться с ней никогда. Конечно же, он знал, что встретиться с ней сегодня раньше срока, определённого накануне не получится, но и находиться в границах ставшего ему ненавистным собственного дома было выше его сил.

Добравшись до холмов, он оставил свою колесницу у источника и какое-то время просто бродил вдоль дороги, то и дело, бросая взгляд в сторону своего прекрасного арабского скакуна, мирно пасущегося вдоль пыльной дороги. Тот же, будто почуяв, что хозяин относится к нему сегодня благосклонно, решил перебраться поближе к воде, где и трава была сочнее, и тень от окружающих источник деревьев и кустов плотнее.

Ключевая вода манила прохладой измученное жаждой животное и оно, обезумев от укусов заедающих его слепней, ринулось к ней напролом через кусты. Колесница шумно заскакала по камням и вдруг остановилась, скрипнув дрогнувшими от внезапной остановки оглоблями. Припав горячими губами к ледяной глади вырывавшихся наружу подземных вод, закипающий от зноя жеребец стал жадно насыщаться.

Лонро не нужно было объяснять, что у подобного рода желаний могут быть неприятные последствия. Он подошёл к лошади, и с силой потянув её за узду, оторвал её морду от ледяной воды. «Хватит, — тихо прошептал Джеронимо, — нельзя много. Сейчас поедем к Туллие, там вода теплее. Она покормит тебя виноградом, ты же любишь виноград? Ах ты…».

И в этот миг перепуганное животное дёрнулось и отпрянуло. Его хозяин вдруг рухнул лицом вниз на рыжие спины мокрых камней, окрашивая чистые воды родника бурым цветом брызжущей из его головы крови. Неизвестный, напавший на него, осмотрелся и повторным ударом со всего маху вогнал длинный шип ледовой кирки в затылок бездыханного Джеронимо. «Господь отстроил мир. В нём, — сказал незнакомец, — есть только каменщики и камни. Ты сделал свой выбор. Так будь же камнем»…

ЛАРЬ ВТОРОЙ - СВЕТОЗАР

Клубок первый

Войско асура[57] веров Вулкана подходило к зовущему на помощь Свентограду Рипейскому[58]. Кто бы мог распознать теперь в Светозаре, его чародее, того самого белоголового мальчика Яра, а позже задумчивого юношу, что провожал Лоноро в Йогине Радмиле? Высок поднялся, статен, да и слава о нём, несмотря на молодость, летит гордым соколом над близлежащими землями асов. Вулкан его чтит, везде с собой берёт за чистый разум, да верную руку. Он и в волшбе всегда силён, и в бою скор да умел, но вот незадача: уж рукой протяни - вон он Белый Град, а призываемые им Духи Природы, Боги, Предки отчего-то оставались безучастными к его посылам. Духовное око по-прежнему не зрило чародея-поединщика. А всё потому, что отвлекала думы его Душа безпокойная, что рвалась назад, к стенам царского замка, со стены которого, прячась от всех, украдкой помахала ему вслед отрада сердца его – дочь царя веров Добромила.

Вновь вскипела благостью в груди кровь, хлынула к лицу. Светозар завертелся в седле, ...а не видит ли кто? Нет. Не зрят. Все мыслями далёка. Кто дома, кто уже в бою.

И вдруг ему вспомнилось, как в первый раз он решился искупаться в подземной реке, что питала замок Вулкана. На то ему сам асур дал дозволение, поскольку отправляя Светозара в этот мир, Боги и Предки наделили его удивительной способностью освещать воду. Сызмальства, поднимая свои мысли к Небесной реке он, шутя, одним прикосновением мог обернуть отцовскую похлёбку в хмельное питьё. Однажды он так и сделал, правда, …ох и досталось ему тогда. Светозар был третьим в семье ребёнком и отцу ещё не полагалось хмельного, а тут вдруг, в разгар трудов праведных отче нахлебался.