– Заслужила, раз такой человек.

– Мама, она же тебе мать!

– Не смей мне этого говорить: мать, мать! Она…

Ларисе очень захотелось закурить, но сделать это здесь было как-то неловко, захотелось закончить разговор.

– Но сколько лет прошло, пора бы уж и начинать прощать.

– Если ты ее сюда привезешь, я отсюда уйду.

– Куда?

Нина Семеновна дернулась и удержалась на своем сиденье только благодаря поддержке дочери.

– Не знаю куда… никуда! Ты специально нас сюда завезла, чтобы мы не пикнули, а сама…

– Ладно, мам, погоди, это я, пожалуй, пойду. Зря мы этот разговор начали. Никого я привозить не собираюсь. Пойду воздухом подышу.

Лариса вышла из затхлой комнатки, страшно собой недовольная. Какого черта было заводить этот разговор. Абсолютно никакого отношения к реальности не имеющий. Это только в бреду могло прийти в голову притащиться сюда всем семейством вместе с бабой Викой. Впереди совсем другие планы. Генеральские.

– Погоди, – сказала вдруг подошедшая сзади Нина Семеновна.

– А?

– Это твоя подруга?

– Я же объясняла, Гапа, это она все устроила.

– Она тебе не подруга.

– Как раз наоборот, мы одного поля ягодки.

– Она тебя ненавидит.

– С чего ты взяла?

До чего же я его изучила, с нежностью думала Лариса, глядя на строгий, спящий профиль Белугина. В нахмуренных бровях чувствовалась тяжелая озабоченность. Генеральское молчание было так выразительно, что словами его можно было только скомпрометировать.

– Что случилось?

Он дернул вертикальной морщиной на синеватой щеке. Она знала, что на первый вопрос он никогда не отвечает, как настоящий офицер не закусывает после первого стакана.

И на второй вопрос он отреагировал лишь мимическим быстрым движением.

После третьей атаки сказал лишь одно слово – «газета».

Не сразу, но Лариса добилась внятности. Речь шла о статье в желтоватой московской газетенке, называвшейся «Молчание генералов». Это было время, когда повсеместно в журналистику входило тотальное игрословие, ни один материал не мог быть озаглавлен просто и ясно. Обязательно как-нибудь со словесным вывертом. Статья состояла из серии ядовитых и подловатых вопросов о тех самых лагерях военизированной подготовки, один из которых Ларисе довелось давеча наблюдать в действии. Молодой, неприятный очкарик допытывался: а кто, например, финансирует эти «подразделения»? для каких целей они предназначены, если что? не связана ли активизация этой деятельности с нарастающим напряжением в стране? и когда и где можно ждать появления этих (красных, коричневых или какой-то другой расцветки) бригад в ближайшее время?

– Вас приравнивают к ягнятам?! – с возмущением вскрикнула Лариса, бухаясь обратно в койку.

Ни один мускул не дрогнул на лице Белугина.

– Как мы будем отвечать?! – Он уже три дня ночевал у нее, и поэтому в такой, коллективной, постановке вопроса было предостаточно оснований.

– Прокуратура, – сказал генерал.

– Что прокуратура?

– Занялась?

– Подожгли ее, что ли?

Генералу было не до шуток.

Так, сказала себе Лариса, глядя в отлично покрашенный людьми Белугина потолок, так, надо что-то делать. У нее не было ощущения навалившейся неприятности. Скорее ощущение закручивающейся интриги. И ни на секунду не мелькало мысли, что все может кончиться плохо.

Наоборот.

Новая жизнь! И она не может начинаться так вот тихо, сама собой, с простого – он остался у нее, не поехал домой. Нужен удар, акт, шаг, взрыв, знаменующий важность момента. И хорошо, что в самом начале такая серьезная трудность, драма, «и бездны мрачной на краю». Ах, как прав Александр Сергеевич, стоит русскому человеку оказаться пред карьерной пропастью, в свинцовой тени прокурорской проверки, как в нем просыпаются духовная красота и моральная сила.

– Лучшая защита – это нападение, Саша.

– Слышал.

– Я напишу опровержение.

Его веки поднялись и опустились, как у нильского крокодила вслед пролетевшей птахе.

– Но уж поверь, что здесь, у меня, со мной, ты в полной безопасности.

Это было сказано так, что генерал повернул голову и сухие губы благодарно ткнулись в юношеский шрам на ее щеке.

На работе Лариса появлялась редко, настолько редко, что это вызывало всеобщее уважение, всем было понятно: так может вести себя только человек, имеющий на это право. На чем это право основано, никто не знал, и это лишь укрепляло окружающих в уверенности, что оно у Ларисы Николаевны есть и оно незыблемо. Так думали почти все, включая Михаила Михайловича. Тех, кто думал иначе и позволял себе по этому поводу тихо ехидничать, зачисляли в скандалисты и ничтожные души.

Кстати, шеф был даже рад, что видит своего уважаемого зама так редко, правда, ни за что в жизни в этом не признался бы даже себе. Он стремился быть честным человеком, и не только по отношению к окружающим (что ему по большей части удавалось), но и по отношению к самому себе, что, как известно, труднее. Настолько труднее, что приводит к необходимости скрывать от самого себя истинное положение дел.

Такое положение психологических дел может быть, несмотря на свою кажущуюся хрупкость, устойчивым, и длительно устойчивым. И лишь грубая внешняя атака способна поколебать его.