Плоскин был погружен в исследование предъявленных ему цифр.

– Рауль? Убили. Зарезал Абдулла.

Лариса решила помолчать, пусть объяснит, что имеется в виду.

Он, наконец разделавшись с финансовой стороной дела, вновь посмотрел на собеседницу:

– Что, не поняла? Рауль, ты помнишь, пошел в бизнес, как и все, где-то там не рассчитал, не у того взял деньги, не тому отдал. И его в самом прямом смысле зарезал человек по имени Абдулла. Прямо, если хочешь, кино какое-то.

Лариса смотрела в свою пустую кофейную чашку, как будто что-то высматривая в разводах гущи. Получалось гадание наоборот, в прошлое. Вообще-то она считала, что вполне равнодушна к судьбе этого человека, однако же откуда эта растерянность, эта прострация?

– Послушай, а я тебя и не спросил, ты чего в Останкино притащилась? Я тебя не сорвал с важной встречи?

Услышав объяснение, Плоскин очень развеселился.

– А откуда ты его знаешь, дядю Витю?

– Ты что, забыл? Нас Питирим туда привез со Сретенки. От Рыбы.

– А-а… вспоминаю, да. Люберецкие пещеры. Или Малаховские. Если бы мне тогда рассказали про его нынешние карьеры, я бы даже и смеяться не стал.

Лариса оторвалась от чашки:

– Да расскажи, каким образом он тут? Менее телевизионного человека я себе не представляю.

– А все просто, знаешь загадку: что такое еврейка? это не жена, а средство передвижения. Где-то он надыбал себе свою Фиру, впрочем, знаю где. Она пришла к нему лечиться, и он, как это ни удивительно, ей сильно помог. А у нее – связи. И сообразительный ум. Отмыла, подстригла, показала кому надо. Натура, фактура. И вот тебе на, царит Виктор Петрович на медицинской волне. Хотя он отнюдь не держатель капитала.

Лариса задумчиво крутила стакан с салфетками:

– Да, забавно. Как судьба крутит вертит людьми. Рулю зарезали. А помнишь, тогда с нами еще были Питирим, Энгельс.

Плоскин прищурился, припоминая:

– Спились небось, очень уж они всегда налегали.

– Да нет. Питирим, представляешь, в монастырь ушел. Совсем. Даже родственникам не приехать.

– Ух ты!

– А Энгельс грибоварню открыл в Тверской области, экологически чистый теперь совсем. Звонил недавно, в гости зовет.

Плоскин заметно посмотрел на часы, было понятно, что внезапно возникшую ностальгическую ноту он не подхватит. Лариса кивнула:

– Так мы договорились?

– Еще как.

Белугин выслушал известие о возможности прорваться на голубой экран в лучшее время, в самую козырную информационную программу, молча и еще потом молчал какое-то время. Его можно было понять – слишком серьезное дело. Спросил:

– Как тебе это удалось?

– Старые связи, – небрежно, но и многозначительно произнесла Лариса. Незачем нашему дорогому вояке знать, из какого сора растут розы таких достижений.

Белугин спросил:

– Когда?

– Послезавтра. Прямой эфир. Послушай, ты так молчишь, как будто сомневаешься, что это правда.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Белугин, чуть обнажив зубы, и Лариса в очередной раз подумала, что в этой улыбке есть что-то вдохновляюще хищное. А то в стране засилье травоядных мужиков.

Но тут ее кольнула одна мысль:

– Стой, а может, ты не хочешь?

Генерал медленно повернулся к ней, ни один мускул на его лице не дрогнул, взгляд был спокойный до почти неприятной степени. Вылитый римлянин перед Рубиконом.

– Я выступлю.

Штабом проведения операции назначен был кабинет Ларисы. Это было удобно во всех отношениях. От здания ЦБПЗ до телецентра можно было за пятнадцать минут дойти пешком. Ну, максимум за двадцать. В кабинете был телефон, чтобы позвонить в киселевскую программу (заветный номерок Лариса держала в нагрудном кармашке у сердца), в кабинете был телевизор, по которому можно будет увидеть и услышать историческое выступление Белугина. В тот же самый кабинет можно будет назвать народа, всех тех, кому будет интересно и полезно послушать генерала. Кроме того, Лариса обязана была находиться в этот день на рабочем месте, потому что именно на этот день Михаил Михайлович назначил свою дебильную конференцию.

Белугин явился с Агапеевой. Куда же от нее денешься! Но еще до их приезда Лариса провела один неприятный, а главное, очень странный разговор с Лионом Ивановичем. Вернее, с его квартирой. После последнего свидания со стариком прошел целый месяц – да нет, полтора уже. За делами и тревогами дни летят быстро, а сынок так и не явился с личной просьбой. Лариса решила махнуть рукой на дурацкую свою гордость. Мать я, в конце концов, или не мать?! Два года в казарме – слишком тяжкое наказание за глупую мальчишескую гордыню.