Лариса сидела набычившись, и физически, и морально. Было заметно, что она знает – я здесь одна и ни на кого рассчитывать не могу. Отвечала коротко и, видимо, сначала не всегда впопад. Потому что не только улыбчивая очкастая змея, но и подсадные в зале посмеивались.

Перков незаметно для себя перешел на сторону веселящегося большинства. Ему было даже немного приятно видеть, что его очень уж вознесшуюся в последнее время супружницу немножко прикладывают физиономией об стол. Да, она сделала ему книжку и даже организовала три рецензии на его «Мои пораженья» и вечер с солидным фуршетом в Доме журналистов, но все это делалось сверху вниз. Но «сердце поэта сердито и вечно уязвлено». И вот теперь – сатисфакция.

Капитан страдал. Он вновь почувствовал Ларочку своим ребенком, и ребенка этого какие-то звероящеры грызли в пещере телевизионного ящика. Он выпил два раза, даже не заметив протянутой к нему рюмки поэта.

Когда налил третью, что-то там, в виртуальном пространстве, случилось. «Официант» поперхнулся своей самоуверенностью, Хакамада нацеливающе поправила очки.

Ну-ка, ну-ка!

Подсадные, как один, наклонились вперед. Теперь было не смешно, а интересно.

Долго, секунд двадцать пять, показывали только Ларису. Она говорила, и говорила великолепно, подрагивающая на щеке раненая жилка как бы удостоверяла – да, это так.

Хакамада попыталась броситься в контратаку, но натолкнулась лбом на невидимую стену. Ведущий теперь стоял так, чтобы всем было понятно – он на ее стороне, но это не могло их спасти. Лариса говорила так, что начинало казаться, что она уже не сидит в кресле, а встала в полный рост и сейчас двинется топтать их ногами.

Среди подсадных начались мелкие истерики, они тянули руки, вкакивали с мест, другие их дергали за фалды.

Хакамада тоже встала и ввинчивала теперь свои аргументы в раскаленный воздух дискуссии длиннющей худой конечностью, как бы вооруженной скальпелем.

Лариса работала топором. Летели щепки, всем окружающим приходилось уворачиваться. Ведущий торопливо греб к берегу дискуссии.

Когда все кончилось, капитан сиял, поэт философски улыбался.

Они выпили.

– А все-таки, согласись, пришло время баб.

– Что? – не понял Перков.

– Ну, вот посмотри, что такое мы. Сидим как овощи на даче, а все они, они вертятся. Всё в свои руки взяли.

– Скажем так, не всё.

– Нет, они пойдут дальше нас. Такие, как Ларка, конечно, редкость. Она да Нарочницкая, и всё. Но чую, их время впереди.

– Да, ладно вам, товарищ капитан.

– Что, ладно, взять того же тебя.

– Зачем? А впрочем, можно и взять. – Перков решительно вырвал огурец изо рта. – Вот вы говорите – пошли дальше нас?

– Да.

– А я, может быть, пошел дальше Блока.

Капитан не понял, откинулся на спинку стула.

– Да, да. Помните: «Ночь, улица, фонарь…»?

– Не помню.

– Так вот, пока они там собачатся, я пошел намного дальше: «Ночь, улица, фонарь, фонарь, фонарь, фонарь, фонарь…»

– Слушай, заткнись!

– Фонарь уходит в бесконечность, бесконечная улица с односторонним движением – это сама наша жизнь!..

Капитан Конев махнул на него рукой.

– Не надо сбрасывать мужчин с корабля современности, а если сбрасывать, то только в вечность, как Пушкина.

– Вот только про Пушкина не надо мне! А что касается мужчин… вот нас с тобой не жалко.

Перков недовольно пожал плечами: почему это, мол?

– А кого жалко, сейчас покажу.

Он встал из-за стола. Ушел в дом. Там перемотал пленку на кассете и заново запустил зрелище. Но имел в виду не его. Появился на вечереющей веранде с картонной папкой, развязал тесемки.

– Что это? – спросил Перков, заглянув внутрь.

– Это он рисовал.

– А… Егор?

Николай Николаевич выпил, занюхал черной горбушкой:

– А что Егор? Нет теперь Егора. Кома, она и есть кома.

Поэт тоже выпил и сказал:

– Чего полез?! Кому хотел доказать, доброволец? Его же должны были комиссовать, глаз-то не было!

Капитан покачал головой:

– Глаз-то именно что был. Вот глянь.

Он пододвинул к собутыльнику принесенные листы бумаги. На одном была очень по-детски изображена зебра и под ней крупно было написано: «Конь Матроскин».

– Смешно, – сказал Перков, жуя огурец. – А это что? Медведь?

– Да, «Мишка кашалапый», потому что лапы у него в каше. А я думал, что у Егора проблемы с дикцией. С дикцией все было нормально, вот по зрению он был, конечно, инвалид, но как-то сумел всех там убедить, и его взяли.