– Не мог, – сказала возвратившаяся Марина. – Мы поселились здесь, только когда у него уже случился удар. А так у меня в общаге больше всего. Никто не знал. – Потом добавила, обращаясь к поэту: – Пойдемте, там надо перевернуть.

Лариса осталась один на один с коляской. Держалась одной рукой за подоконник, другой очень осторожненько прикасалась к подбородочку, к лобику, к кончику носа, и каждый раз с ней происходило какое-то сладостное сотрясение во всем теле. При этом она не беспамятствовала в других отношениях, и раненый Егор, и расплющенный дядя Ли никуда не исчезли из ее сознания. Но все равно эта огромная, больная сложность производила не отчаянье, а что-то совсем другое в душе.

– Ла-арочка. Ну, теперь мы им покажем!

В доме остались одни мужчины. Марина с младшей Ларисой в городской квартире. На ней, помимо заботы о дочке, еще и присмотр за инсультным Лионом Ивановичем. Кроме того, Егор, его тоже надо навещать в гарнизонном госпитале. Он пока никого не узнает, и будет ли когда-нибудь узнавать – врачи сказать не могут. Старшая Лариса решила, что его надо будет со временем забрать сюда, в большой дом в Пуговичино. Она была убеждена, что сын поправится, хотя вроде бы никаких оснований для особого оптимизма не просматривалось.

Переговоры о покупке второй половины участка уже прошли. Денег должно хватить. Места хватит всем.

Поэт Принеманский поселился в отапливаемой баньке, и, кажется, ему там нравилось. Николай Николаевич частенько к нему захаживал, чтобы ускользнуть от тихого скандала, который каждый раз разражался, стоило Ларисе завести речь о переселении в общий дом Виктории Владимировны.

Нина Семеновна не сдавалась, хотя Лариса была убеждена, что это дело времени, так же как и излечение Егора. Мать упиралась. Она готова была ходить не только за внуком, но даже за «артистом», раз хороший человек, но «только не она».

Тихое, несгибаемое сопротивление матери изводило Ларису. Какая у нее выстроилась стройная, гармоничная картина будущей жизни, все родные люди за одним большим столом, пусть кто-то не совсем здоров, это мелочи, и не такое переживали. Она часто бывала в госпитале, у постели Егора, и, хотя улучшений пока не было заметно, демонстрировала железобетонный оптимизм. Вытащим!

Между тем устроились дела на работе, Михаил Михайлович отошел от дел по состоянию здоровья, и как-то так получилось, что во главе ЦБПЗ оказалась Лариса Николаевна Конева. Успехам только стоит начаться, как их уже и не остановить. Хитрый-прехитрый Сергей Иванович подъехал к ней с предложением «войти в список», пусть до выборов еще далеко, но от нее ждут участия в руководящих структурах партии. Она даже не обрадовалась и взяла неделю на размышление. И Сергей Иванович это безропотно снес.

Более того, предложил предварительно попробовать себя в публичном деле. Нужно было выйти на телевизионный поединок с представителем либерального лагеря. В одной из самых козырных программ, на одном из главнейших каналов. Лариса горько усмехнулась про себя: за неимением подходящего генерала придется самой. А кто он, поинтересовалась, этот либеральный ворог?

Хакамада!

Если до того она чуть-чуть и сомневалась: а стоит ли? – тут сразу заявила: да, я пойду! У них тоже некого выпихнуть на арену, у них тоже вся надежда на баб.

Что ж, значит, так.

И битва состоялась. Конечно, не в прямом эфире. Лариса привезла своим в деревню кассету с пленкой, собираясь устроить коллективный семейный просмотр. У нее было ощущение, что с развязной полуяпонкой она «разобралась». Но тут выяснилось, что у деревенского телевизора перегорел звук. Без звука смотреть словесную битву было бессмысленно. Лариса сказала, что ничего страшного. Завтра она привезет новый телевизор.

Нина Семеновна ходила как тень по участку. Она поняла, что после этого просмотра у нее уже не будет аргументов против встречи с матерью, потому что дочь перейдет как бы на государственный уровень и ее даже семейные интересы тоже станут как бы немножко государственными. Как страстно любящая мать не может не отпустить на фронт своего мужа или сына, так и она не сможет не пустить на свой порог Викторию.

Лариса посматривала на нее издалека и искоса, ничего не говоря. Считала, что задумала правильно.

Но этому плану осуществиться было не суждено.

Утром принесли телеграмму от Стаси: подготовка к переезду Виктории Владимировны закончена, только вот случилось несчастье – она скончалась.

Мать и дочь, Нина Семеновна и Лариса, молча, деловито и быстро собрались и уехали. Ни капитану, ни тем более поэту не было предложено их сопровождать, да они даже и не решились поинтересоваться – нужны ли?

Вечером мужчины молчаливо накрыли на веранде стол. Развернули в комнате телевизор так, чтобы было видно экран с улицы через окно. Разлили. Капитан вставил кассету в немой прибор.

– Помянем? – спросил поэт, поднимая рюмку.

Капитан кивнул. Выпили. Капитан не знал, в курсе ли поэт той истории, что была у него в давние времена с тещей, поэтому решил эту тему не развивать. Включили видеомагнитофон. Снова налили.

Поначалу Хакамада выглядела предпочтительнее. Чувствовалась в ней привычка к такого рода затеям, она снисходительно улыбалась, поблескивала очками, ласково кивала ведущему, который поражал своим сходством с официантом, который знает, что предложенное гостям меню, в общем-то, вранье.