– Очень, значит, хотел. Доказать хотел. Матери, – усмехнулся нехорошо поэт и взял третий лист.

Там были изображены мужчина, женщина и почему-то самолет. Сверху надпись: «Проводы камикадзе». Под фигуркой мужчины написано «сын», под фигуркой женщины – «мать». Изо рта «матери» выдувается пузырь, внутри него написано: «Береги себя, сынок».

– Смешно, – сказал поэт.

Капитан снова разлил самогон. Но не выпили. Капитан пустил мелкую, бесшумную слезу.

– Он, может быть, даже был талант. Может, даже художник.

– Сын поэта всегда может быть художником.

– Настоящий мужик. Характер, не то что… – Николай Николаевич имел в виду себя, но договаривать не стал, боясь обидеть зятя.

Перков не смотрел на него и не старался понять, что он имеет в виду, у него была своя мысль.

– А вот интересно, мне, как отцу военного инвалида, полагаются же какие-то льготы?

– Что?! – тупо посмотрел на него капитан.

– А то злая судьбинушка, злющая. И жена, и дочка, и теперь вот сын – за что мне все это?! Может, без очереди в Союз можно?

Через полчаса, когда была допита вторая бутылка, капитан уснул, а поэт запел, подпирая квадратную голову с зажмуренными глазами:

– Прекрасное дале-еко, не будь ко мне жесто-око, жесто-око не будь!

В наступившей подмосковной сладчайшей ночи Лариса вновь громила, громила ненавистную неправду с лицом возбужденной Хакамады.