Она видела, что фарцовщик мучается, и ей это было приятно. Мужчина должен хоть иногда быть мужчиной не только в постели. Решай, гаденыш, что-нибудь решай!

– Ладно, – закричал Пит, – поехали!

«Компьютер» в голове Ларисы бешено заработал. Что же это получается? Куда она едет – не так интересно. А вот с кем? Самое интересное, что она не чувствовала себя ни виноватой перед фарцовщиком, ни благодарной сыну космонавта.

Оказалось, что Пит хочет оказать услугу не только Ларисе, но Ларисе вместе с ее хахалем. Она посмотрела на Пита иронически и тоже мысленно назвала про себя гаденышем. Помогая им как паре, он снимал с себя всякую ответственность за тот бурный брудершафт на втором этаже.

Больше всех, как ни странно, обрадовался Плоскин, ему хотелось докончить интересный разговор.

Оказалось, что ехать надо за пределы Москвы.

– Малаховка, – махнул беззаботной рукой Питирим, когда маленькая толпа выкатилась из промерзшей электрички на завьюженную платформу.

Редкие железнодорожные огни разрозненно боролись с всесильной загородной тьмой. Угадывались ряды погребенных под снегом домов, кроме того, заборы и собаки. И все. В общем, Малаховка.

– Я точно не помню, где он живет, но он будет рад, – объявил Питирим, и они двинулись цепочкой по неуверенно протоптанной тропе в сторону затаившегося поселка.

Ларисе все это не нравилось, но она понимала, что никакие ее возражения не будут приняты во внимание. Что-то отвратительно символическое виделось ей в этом акте покидания столицы, а ведь столько было вбухано сил в то, чтобы остаться внутри нее. И все, кажется, зря. Рауль и Плоскин брели поскуливая, но только лишь от холода, а не от отчаяния. Пит и Энгельс бодро вертели бородами и чемоданами и что-то бубнили – как им казалось, остроумное и даже подходящее к случаю. Легко им, думала Лариса, легко им с таким количеством вермута внутри, да еще притом что они в любой момент могут вернуться обратно.

– А кто он? – осторожно поинтересовалась Лариса у могучей спины Пита.

И он стал почему-то рассказывать, как потом выяснилось, про Рыбу.

– Да, скотина, в общем-то, – сообщил он. – Мародер. Понимаешь, он закупает где-то на мясокомбинате несколько ящиков просроченной сухой колбасы и дует в какое-нибудь кислое Нечерноземье и там у бабок за палку колбасы выменивает иконы, утварь. Пользуется голодухой. Не всегда это, конечно, такая уж ценность, но всегда вещи родовые, от дедов-прадедов. Скотство! И фамилия жуткая – Рыбоконь.

– А ты с ним пьешь! – вдруг дернул за моральную струну Плоскин.

– А ты вообще кинонекрофил, – вставил Энгельс.

– Какого черта я с вами потащился, – вздохнул телеоператор.

– А тебя никто не связывал и не пытал.

Плоскина потащился вслед за всеми из чувства товарищества – нас выгнали всех вместе, – а теперь вдруг понял, насколько это ложное чувство. Он обернулся, взвешивая, не рвануть ли обратно, но одумался, настолько безжизненным казался окруживший их мир. Рауль, думавший, видимо, о чем-то похожем, громко шмыгнул носом и обреченно побрел вглубь спящего поселка.

– Я не про Рыбу, – сказала Лариса. – Я про нового хозяина.

Питирим поставил чемодан с имуществом переселенки, хватанул свежего снегу с сугроба и напал на него волосатой пастью. Глядя вслед слегка оторвавшимся фарцовщикам, сказал:

– Человек гостеприимный, но с прибабахом. Душа широкая, ласковая, но немножко мудак. Ладно, пошли, все равно больше некуда. Главное – сейчас вообще его найти. Электрички уже не ходят.

– А ты адрес знаешь?

– Я примету знаю.

– А если ее снегом занесло?

– Тогда еще виднее будет, – непонятно объяснил косноязычный Энгельс.

И тут же они увидели, что Рауль и Плоскин, обернувшись, машут им восторженными руками.

– Нашли! – опять непонятно, но удовлетворенно сказал Энгельс.

– Смотри! – сказал Питирим Ларисе.

Она посмотрела, куда указывалось, и на время забыла, какую терпит жизненную неудачу в настоящий момент. Над довольно высоким деревянным забором, такие обычно называют глухими, виднелись разного размера, но в основном огромные, неподвижные фигуры. Каменные. В неаккуратно надетых белых папахах и башлыках.

– Это кто? – вырвалось у Ларисы, хотя она его уже узнала.

– В ма-авзолее, где лежишь ты, нет сва-абодных мест… – отвратительно коверкая ноты, запел Пит и даже попытался станцевать с чемоданами в руках.

– Сколько их?! – восхитился Плоскин.

– Во, – ткнул в него пальцем Пит, – уже думает, кому бы загнать. Это, брат, не иконы.

– Скульптор живет, – объяснил Энгельс Ларисе, – заказы.

– Тринадцать Лениных. – Пит сел на чемодан, как носильщик доставивший клиента на место. – Тайная вечеря, прости господи, и это не считая обрубков, бюстов. Их там полный двор, как баранов.