– Нам сюда? – деловито спросила Лариса.

– Нет, нам к соседям. – Энгельс показал на усадьбу, стоявшую забор к забору с ленинским заповедником.

– Там еще смешнее, – хихикнул Пит.

События предыдущего дня утомили Ларису, она так решительно отвергла поползновения Рули, что он чуть не расплакался.

Хотя им выделили вполне изолированное помещение, она не желала больше примитивной походной любви. И дала это понять маменькиному сынку максимально понятным, хотя и суровым образом:

– Пока мы не вернемся в нормальные условия, даже не мечтай.

Он скулил, скулил, а потом скрипнул зубами и ушел пить с мужиками.

Она встала. Оделась, стараясь не наступать на шкуру, и вышла в «залу». Там имелась печь, большая, белая, русская, подумала Лариса с непонятным чувством, и длинный, деревянный стол, на стенах висели аксельбантами низки лука, чеснока, белых грибов, целебных трав. В печи уютно копошился огонь. Стены и потолок были обиты сплошь вагонкой, да еще обработанной морилкой, отчего казалось, что это не малаховская изба, а янтарная комната.

– Утро доброе! – послышался сзади голос хозяина.

– Доброе утро!

Рослый, широкий мужик лет сорока, без бороды и без других особенных признаков радикального народничества, в стеганых штанах, в меховой безрукавке, лицо круглое, с одной вертикальной морщиной между бровей. Было понятно, что самое главное помещается там.

– Вон рукомойник, там ведро, я отвернусь. Если стесняешься, нужник во дворе.

– Я стесняюсь, – с достоинством сказала Лариса и выскочила в сени, а из них на улицу.

Вчерашний морозец спал, мир потерял жесткость, рыхлые снежинки рассеянно падали на вчерашние сугробы.

Звали хозяина Виктор Петрович, был он пенсионер, а в прежней своей жизни имел отношение к кино. Заведовал районным кинопрокатом. То есть трудился в той самой точке, где живая жизнь сталкивается с искусством. Отчего имел особую позицию по любому вопросу. На мир искусства он смотрел как бы из недр народа, а на народную жизнь поглядывал глазами человека, приобщившегося к высокому. У него была семья, и проживала неподалеку, в пятиэтажке за две улицы от усадьбы, но никогда никто из родственников в доме с русской печью не показывался, и можно было догадаться, что тому есть причины. Семью Виктору Петровичу заменяли «караваевцы». Группа людей, собирающихся в усадьбе на свои особые радения. С хлебом или с играми – каравай, кого хочешь, выбирай – эти собрания не были связаны. Караваев был народным целителем, профессором и учителем жизни. Виктор Петрович одним из важных его последователей, малаховским гуру.

Лариса, сказать по правде, всяких сектантов опасалась, но очень быстро поняла, что в данном случае особо волноваться не стоит. Ничем страшным или неприятным в кружке кинопрокатчика не занимались. Засиживались за обширным чаем, обстановка была душевная: абажур, самовар, разговор. В основном на медицинские темы. Профессор Караваев вывел какой-то особый бальзам, настоянный на сорока кавказских травах, его невероятные целебные свойства и являлись основной темой обсуждения. А еще много говорили о планах на будущее лето, всей бригадой собирались податься куда-то под Дербент, где было множество нужных трав и опасных змей.

– Что у тебя болит? – спросил Виктор Петрович.

– Ничего, – сказала Лариса, чувствуя, что разочаровывает хозяина.

– Все равно, по виду какая-то закисленная.

По теории Караваева весь вред в организме был от лишней кислоты, и надо было всячески бороться за щелочную среду в себе. Неправильное питание, гневливость, стяжательский взгляд на вещи очень способствовали закислению. А там и до хвори недалеко.

– У сволочи нет щелочи! – сказал Руля, когда Лариса вечером в постели пересказала караваевскую теорию, твердо отказав перед этим в ласках.

– Ты зря над ними смеешься! – почему-то обиделась Лариса, хотя и сама считала теорию эту скорее бредом.

Руля уже обиженно спал.

Скандала не получилось. И на следующий день, и на третий. У Рули были трудные дни, он страшно уставал, и в доме Виктора Петровича чувствовал себя совсем уж на птичьих правах. Он трагически тряс очкастой головой: «Как меня угораздило сюда занестись?!» Лариса заметила ему, что им просто нужно собрать чемоданы, сесть в машину и вернуться в Староконюшенный переулок, и «этот дурдом» прекратится. Ну, хорошо, пусть не сразу Староконюшенный, пусть какая-нибудь съемная хата для начала, возвращение будет не победным, постепенным.

– Слушай, я опять сегодня колола дрова и таскала воду.

Рауль раздраженно катал голову по подушке, пахнущей сухими народными травами.

– Не таскай.

– Неудобно.

Питирим залетал пару раз, чувствуя ответственность. Виктор Петрович угощал его самогоном, по целебности не уступавшим бальзаму. И они беседовали с хозяином. Основательно, о вопросах самых корневых и глубинных. Лариса неожиданно обнаружила, что Пит был, в отличие от Рули и его персонажей его торговой компании, реально образованным и информированным человеком, в МГИМо он изучал «атомное право», неизбежно должен был стать большим человеком в области охраны интересов СССР, он жадно слушал по ночам «Свободу», «Голос Америки», чтобы быть в курсе дела. Он часто соглашался с «голосами», но оставался при основном мнении, что они все «враги и гады». Руля и его семейство считали «голоса» последней правдой, а Питирим смотрел шире. Он любил Родину, но она довольно заметно отличалась от той родины, где они пребывали в данный момент с Ларисой и Виктором Петровичем. Его Родина была идеальнее и немного отодвинута в сторону и назад от гнусной нынешней реальности. Все очереди за портвейном и отвратительные «товарищи – товар ищи» были здесь, в Москве и Малаховке, а на Родине «товарищей не было» и портвейн был без очереди, а еще, кажется, проживал и государь император.