Там, на «Театральной», Лариса приглашала его легко, как бы без подтекста, но это могло быть приемом особенно тщательной маскировки. Надо быть начеку. И он был настолько начеку, что это было многим заметно. Выдавил:

– Ты знаешь, действительно хорошо, что мы сейчас можем….

– Да-а, так ты согласен? Осторожнее, молодой негодяй!

Он решил не задумываться над тем, что может означать этот «негодяй».

– Да, ты знаешь, Лара, я ведь практически годами не езжу в метро, а тут крыло помял…

Лариса выпрямилась, сдувая с носа кокетливо выбившийся волос:

– Ах, даже так. Мы тут сами считаем про себя, что несколько оторвались от народа, мы глухи к ропотам. Однако есть и такие, что просто гуляют по облакам.

Гарик сдержанно улыбался. Он сказал правду, но не собирался произвести то впечатление, которое произвел.

– Смотри, Энгельс, вот он наконец перед нами во всей своей… он, он, обиратель вдов и сирот.

Сидевший в углу Энгельс перестал рыскать шариковой ручкой за ухом, взял с тарелки кусок сервелата и стал жевать.

Вошел с бумажкой в руках Прокопенко и тут же был атакован.

– Смотри, Прокопенко, вот таким ты будешь через пару лет. На чужом несчастье свое счастье не построишь, Прокопенко, ты меня понял?!

Тот набычился. Гарик потупился.

– Ладно, садись, всесоюзная сметана!

Прокопенко сел.

– Чего уселся? Сходи за сербской фракцией, полакомиться насчет клубнички, – сказала Лариса, вываливая на блюдо роскошные, пахучие ягоды, принесенные Гариком.

– Попользоваться, – поправил ее Энгельс, славившийся дотошностью.

– Что? – обернулась к нему Лариса с вызовом.

– Гоголь, – виновато сказал он.

– Моголь! – был ему ответ. – Могоголь! Ты еще здесь, Прокопенко, и нашему античному белорусу скажи.

Первым явился незваный и страшно расстроенный Карапет Карапетович. Не поздоровался, сел, развалив на стуле коротенькие толстенькие ноги.

– Что случилось?

– Добрался до Григола Ашотовича.

– Вот сволочь! – продолжая автоматически что-то нарезать, ответила Лариса.

– Ну, почему, почему, объясните мне, армянин не может читать лекции о Куликовской битве?!

Гарик, к которому почему-то был обращен вопрос, пожал плечами. Он почти не был армянином, у него здесь было свое дело, и ни во что больше он вмешиваться не хотел.

– А что Пызин говорит?

– Он говорит, Ларочка, что Куликовское поле – поле русской боевой славы.

– И это правильно, – веско заметила Лариса. – Все правильно.

– Так Григол Ашотович говорит то же самое!

– Поле, русское по-оле… – пропела, входя, Галка. Увидев незнакомого, да еще «упакованного» мужика, она добавила к «сопрано» еще и покачивание бедер.

– Дорогая, сходи за сольцой, – тут же осекла ее хозяйка праздника. Та, глядя на пачку «Экстры» на краю стола, понимающе улыбнулась и стала закуривать, ища взглядом свободный стул.

– А что касается полей, Карапетушка, то вот, посмотрите на него…

Все посмотрели на вошедшего Волчка, и он невольно потемнел под взглядами.

– …утверждает, что на, допустим, Бородинском поле мы не победили, а проиграли. Поте-ери у нас были больше, позицию мы бросили после всего, столи-ицу оставили, мол, военная наука все это зовет поражением. Но всем же понятно, что это ерунда собачья. Великая победа, есть великая победа.

– При чем здесь Григол Ашотович? – тихо проныл Карапет.

Волчок развернулся и вышел вон.

– Захвати там соль, – крикнула Галка сквозь клуб выдыхаемого дыма.

– Он не вернется, – сказала Лариса. – Придется тебе сходить самой.

– О, Милок сходит, – вывернулась машинистка, показывая на вошедшего серба. Ей хотелось задать какой-нибудь затравочный для знакомства вопрос незнакомцу в дорогом костюме, но Лариса с помощью мелких, но непрерывных манипуляций уводила ее с удобной позиции.

– А что это мы тянем? – спросил Милован, вертя в руках бутылку джина «гордон».

– Без соли, Слава, нельзя.

– Это текилу пьют с солью, Галочка.

– Вы любите текилу? – наконец прорвалась машинистка, но в ответ на этот вопрос Гарик тоже отделался пожатием плеч.