Шрифт:
– Знаю я ваши лозунги!
– И после этого так брезгливо отклоняете эту честь?! «Братья и сестры! Родина и свобода! Народ и процветание!» С каких это пор признаваться в любви к своему отечеству стало постыдно?! Вы офицер…
– Да, я офицер, а вы, Лариса – демагог.
– Я не демагог, я дочь офицера!
– Я знаю – вы любите военные марши!
– И военные марши тоже, этот звук мне, по крайней мере, приятней, чем дребезг тридцати сребренников.
Михаил Михайлович мощно вскинулся, опираясь широченными, как ласты, ладонями о столешницу.
– Я хочу сказать, что лучшего лидера, чем вы, нам не найти. Мы же знаем вас, знаем, как болит у вас сердце за все, что творят с нашей страной, только интеллигентность и сдержанность не позволяют вам ударить кулаком по столу.
Он медленно сел.
– Михаил Михайлович…
– У меня действительно болит сердце.
– Я позову Сашу.
Он отрицательно помахал рукой и достал из ящика стола коробочку с лекарством.
– Я знаю, Михаил Михайлович, вы с нами, поэтому и предлагаю вам…
– Идите, Лариса, идите.
Выйдя в предбанник, заведующая отделом Великой Отечественной войны сказала:
– Так, Сашенька, запишите. Четверг. Подготовить актовый зал.
– В смысле?
– В смысле микрофоны, столы для президиума, минеральную воду и все как полагается. И прошу, милая, без накладок. С шефом я договорилась.
21
В то утро Лариса была в мастерской одна.
Аристарх Платонович уехал накануне в больницу навестить свою вечно недомогающую супругу.
Лариса сидела за его столом и смотрела на аквариум, где вяло резвились разноцветные рыбки. Она чувствовала себя усталой и опустошенной. Цепочка выигранных мелких сражений осталась позади. Съезд, старческое кокетство шефа, который чуть было все не сорвал, – все спас приступ подскочившего давления. Страх за свое здоровье пересилил ужас политического выбора.
Ребята Сергея Ивановича показали класс конторской квалификации – Бабич с утра умчался в правительственные коридоры с чемоданом вполне исправных бумаг.
Если повезет, печать шлепнут уже сегодня.
В худшем случае – послезавтра.
Думала ли Лариса в этот момент о чем-то конкретном? Нет, она расслабилась, представляла себе, как, наверное, хорошо иной раз побыть просто вот такой рыбкой. Именно беззаботной аквариумной, среди подобранных, заведомо безобидных соседей, не покушающихся тебя сожрать, как какие-нибудь дикие речные рыбы.
К стенке аквариума был приклеен листок бумаги со стихами. Написанными в строчку.
«Даже рыбке в море тесно, даже ей нужна беда. Нужно, чтобы небо гасло, лодка ластилась к воде, чтобы закипало масло нежно на сковороде».
Аристарх Платонович собирал не только рыб, но и всевозможные высказывания о рыбах.
«Философ», – усмехнулась Лариса.
Зазвонил телефон.
– Папа?!
Откуда он знает номер этого телефона? Впрочем, сама ведь дала, на предвыборных неделях она поселилась в мастерской.
– Нам надо поговорить? Срочно? О чем?
Сын? Он же выпиливает кремлевские башни! Ах, уже не только это. Что-то серьезное? В милицию попал? Клей нюхает? Украл чего-нибудь?
– Попал в плохую компанию?
– Не то чтобы плохую.
– Пап, ты знаешь, я сейчас в цейтноте. Многое решается. Все решается. По горло занята. Да ты не извиняйся. Как только немного тут разгребу – к вам. Сейчас извини – жду важнейшего звонка. Целую, целую, целую.
Не обманула отца – как только положила трубку, раздался звонок от Бабича.
– Ты что там задыхаешься, гонец?
– Непонятно.
– Что непонятно.
– Они отказались.
– Ты все правильно там сказал?
– Да. Меня узнали.
– И что?
– Ничего.
– Что это такое – ничего?!
Оказалось, что вместо зеленой улицы – стопроцентный отлуп. Как будто Бабич не оговоренный заранее человек, а дурак с мороза.
– Ты еще раз попробуй, может, что-нибудь ляпнул, может, перепутал, может…
– Я трижды заходил.
– Ладно, езжай сюда, я тут наберу кое-кому.
Через двадцать минут выяснилось, что она ни до кого не может дозвониться. Ни до кого из «соратников». Стена из невидимых секретарш и глухих телефонов. Сергей Иванович, Андрей Станиславович, Георгий Игоревич!!!