Самолет нашли. Пустой. Андрея искали еще долго, целых две недели. А потом – перестали искать. И он – умер. На похороны я не пошла, потому что – все равно… Хоронили память о нем, а не его. Гроб-то ведь – пустой. И еще… …С тех пор я вглядываюсь в лица. Везде, на улице, на работе, в метро, в электричке – повсюду. Вслушиваюсь в новости и сообщения о происшествиях. И – жду. Потому, что ведь – не нашли. А значит, есть надежда. Хотя и у нее иногда опускаются руки. Тогда я вновь читаю те самые стихи – снова и снова, и вера возвращается. Но эта невыносимая кромка берега, которая – внутри…

На следующий год мы поехали в отпуск – всей семьей. Был уже самый конец лета – на Балтике в это время не слишком людно, почти – осень. Утром, в день отъезда, я спохватилась, что забыла бросить в море монетку – вы знаете эту примету. И отправилась на берег, и подошла к самой воде. И увидела – чайку. Она важно расхаживала по песку у самой кромки воды и делала вид, что не обращает на меня никакого внимания.

… Вдруг стало так легко, словно…

– Привет, – сказала я. – Давай поговорим?

Ей было очень грустно, этой чайке. Но она посмотрела на меня, склонив голову набок, и – взлетела…

И уже – не было выбора.

И я…

…Светка вскрикнула, больно ткнула меня локтем и мы – проснулись.

– Что? – спросил я. – Приснился страшный сон? Прижал к себе ее горячее и напряженное тело и почувствовал, как она расслабляется под моими руками.

– Ох, Андрюша, – она посмотрела на меня, – Какой-то кошмар приснился, даже – не верится…

– Забудь. Посмотри в окно и сразу забудешь, меня еще бабушка так учила.

– Погоди, погоди… – она уставилась в потолок, потом вскочила, отбросив мою руку вместе с одеялом и кинулась к столу. Открыла крышку ноутбука и забегала пальцами по клавиатуре.

– Очередная история приснилась, да?

Она не отвечала, продолжая печатать, а потом, закончив, откинулась на спинку стула, громко выдохнула и сказала:

– Да, но дело не в этом. Сюжеты снятся иногда, это – обычно. Но сегодня… Ты ведь знаешь, я уже почти год не пишу стихов. Они ушли и все. И не возвращаются. А только эти истории…

– Ничего себе – только эти. Да эти твои истории редакторы и издательства с руками оторвать готовы.

– Да нет, Андрюша, я не об этом, дело не в историях, просто они – это другое. Понимаешь, мне сегодня приснились – стихи. Впервые за очень долгое время. Был там какой-то сюжет – тоже, но его я не помню. А стихи эти… Ну вот я и бросилась их записывать, пока не забыла. – Она потянулась.

– Ну что, поваляемся еще, или как? – Светка бросила на меня прищуренный взгляд. – Мишка с Гришкой в школе…

– Нет, Светуля, нет, чайка моя. Мне уже через… три часа вылетать. Представляешь, в кои веки раз выпала удача на Сессне полетать. А то все Боинги, да Боинги… Я уже забыл, когда последний раз летал по-нормальному, без компьютера и кнопки нажимать…

– На Сессне? – Светка наморщила лоб, как-будто пытаясь вспомнить. – А это не опасно?

– Да нет. Просто перегоню ее на завод и все. Тут и лететь-то всего ничего, час – туда и час – оттуда. После обеда вернусь. Жди.

– Ладно. Тогда я пойду кофе по-быстрому, пока ты в душе…

– Ага…

Она исчезла, а я нашарил шлепанцы, встал и подошел к столу с открытым ноутбуком. И вот то, что она написала [2] , а я – прочел:

Прилетела чайка, сказала, что бога нет.

Соберу камней, оборву исхудалый куст.

Не затем ли осень – чтоб тысячи зимних лет

У груди баюкать жемчужную эту грусть.

Я запомню осень такою, какая есть —

С паровозным дымом и черною злой слезой.

То не свист и клекот – несется благая весть,

Наша боль – не вечна, не бойся, иди за мной.

Из разбитой тыквы течет желтоватый свет

Спрятан ветер в синие перья, в рубец межи.

Тормоши, балагурь, витийствуй, певец, поэт.

Прилетела чайка, сказала, что надо – жить…

1

– Как тебя зовут?

– Данила… То есть, Даниил.

– А как мама называет?

– Даня.

– Лет тебе сколько?

– Девять.

– Как по-твоему, зачем мама привела тебя ко мне? Пауза…

– У тебя собака есть?

– Нет. В прошлом году у меня крыса была. Белая. Она была мне как друг.

– А у кого-нибудь из твоих друзей в школе есть собака?

– У меня нет друзей.

– А почему?

– Я плохой… – закусив губу.

– Плохой? Чем плохой? Что в тебе такого особенного?

– Ко мне приходят голоса…

Я не подаю вида, что обескуражен. Голоса – это плохо, это – к психиатру. Болен мальчишка, тут просто психолог и даже не просто, а классный, такой, как я – не поможет тоже. Но лучше еще раз…

– А что они тебе говорят?

– Разное. Нехорошее. Крысу мою – убить.

– Ты их слушаешь?

– A-то как же? – недоуменный взгляд.

Точка. Теперь – его мать…

…Она садится на краешек стула, изможденное лицо, накрашена наспех, в глазах – тоска. И начинает говорить, долго, не умолкая ни на секунду и не поднимая глаз от пола, и я понимаю – почему, и не перебиваю. Ведь пока она говорит и не смотрит мне в лицо – она еще надеется. Но там, за дверью кабинета еще двое, и я больше не могу ждать…

…Дверь за ними закрылась, за этими двумя несчастными, которые друг для друга… Их мир – замкнулся.

Лица мелькают передо мной, как визитные карточки.

Детские – смущенные, виноватые, это всегда – пострадавшие.

Взрослые – растерянные или наоборот, уверенные в себе. Те, кто – виновен.

Восемь пациентов в день, пять дней в неделю – двадцать два года.

Они приходят за помощью и – получают ее. Иногда – в последний момент, не все – пусть, но…

Жалеть их я не успеваю, ну – почти. Да это и не главное, потому что если получается, то уже – незачем. А если нет, тогда думаешь о том, как помочь тому, кто придет следом…

Потому что, когда что-то случается, что-то необычайное, плохое или хорошее – неважно, и бог, судьба или жизнь испытывают нас, главное – оказаться готовым. Иначе – в щепки…

2

Темные, почти черные волосы, круглая родинка на левой щеке, глаза на пол-лица – девчушка лет семи вошла и заслонила собой – все…

Поверьте, я уже давно научился держать себя в руках. Не давать волю эмоциям, не впадать в экстаз или отчаяние – такая работа, которая со временем становится твоим образом жизни. Но…

– Сейчас, Нюта, сейчас, я вот только поздороваюсь с доктором.

Я поначалу даже не обратил внимания на ее мать, она стояла напротив, смотрела на меня в упор и совсем не казалась удивленной.

– Здравствуйте, доктор. Вы не смущайтесь, я уже привыкла, что Нюта… Что все внимание на нее. Всегда. – И улыбнулась.

И я вдруг увидел, какая прозрачная у нее кожа.

Мы расположились как обычно, я – на своем месте, они обе – напротив меня и лицом друг к другу. Внезапно малышка встала, обошла стол и, подойдя ко мне, взяла за руку. Просто – взяла и все. Словно так и надо. А мать, глядя в окно, сказала:

– Вы ей понравились, доктор. – потом добавила:

– У вас тут хорошо, славно и река…

– Что – река?

– Непривычно смотреть на нее сверху. У вас ведь семнадцатый этаж, да? Я никогда не видела ее с такой высоты. Там, внизу, она дышит, а отсюда – еще и смеется…

Я напрочь отдал им обеим инициативу – они вели себя как хотели, делали что хотели, а я просто смотрел на это со стороны, и мне ничего не хотелось менять.

– В этом городе столько пробок, столько разных… – ее взгляд вернулся ко мне:

– Ох, простите, мы и так опоздали, а я еще болтаю, отнимаю у вас время. Пожалуйста, доктор, мы вас слушаем, спрашивайте. А просто поговорить мы сможем потом, если время останется, и вы захотите – с нами.

– С вами?

– Конечно. Вы не обращайте внимания, что Нюта молчит, она разговаривает, только не все ее могут услышать…

Девочка продолжала держать меня за руку. Она смотрела на меня серьезно, без улыбки, и, когда я попытался высвободить руку, лишь мотнула головой и ухватилась за нее еще крепче.

– Тебя зовут Аня?

Она снова мотнула головой.

– Ее зовут Данута. А Нюта, это… Она сама так захотела. Понимаете, Данута – Нюта… Вот такая связка получается. Но это она сама. Прямо так и сказала – Нюта. Она вообще за свои семь лет произнесла только два слова – свое имя, и еще у нее однажды случилось воспаление среднего уха, болело сильно, и она так и сказала – больно. Только два раза… Ой, доктор, я ведь и сама не представилась, простите еще раз, я снова заболталась и вас заболтала… Аня – это как раз – я. Анна… Да просто – Аня и все, без отчества. Нюта и Аня, вот. В общем, две Ани выходит – большая и маленькая…

– А большая, это – вы? – спрашиваю я, и они обе вдруг начинают улыбаться.

– Вы не зря ей понравились, доктор. Нюта – она никогда не ошибается…

Я смотрю на нее, и мне отчего-то приятно на нее смотреть. Не могу понять, какого цвета ее глаза… Золотистые… То ли это отсвет заходящего солнца, то ли – на самом деле. В уголках – легкие, едва заметные морщинки.

Девочка вдруг отпускает мою руку, возвращается на место и берет со стола карандаш, простой, остро отточенный карандаш. И смотрит на меня – выжидающе. Я достаю из ящика несколько чистых листов бумаги, пододвигаю, и она начинает рисовать. Анна хочет что-то сказать, но я прикладываю палец к губам – пауза. Мы ждем – Нюту…

Она поднимает голову и смотрит на меня.

– Можно? – я указываю на рисунок. – Можно посмотреть?

Она кивает, и я поворачиваю рисунок к себе. И – замираю, потому что…

Такое я видел только на рисунках Модильяни, Климта… Простая карандашная линия, даже не рисунок, а… намек, в котором правды больше, чем в законченном полотне иного мастера. Линия кажется случайной, неровной, изрытой, как… И именно такой, единственно такой, какой должна быть. Корявый человечек улыбается во весь рот, а вокруг – нечто, и я понимаю, что это – облака, небо…

Внезапно до меня доходит, что это мой портрет.

Ах, этот чертов профессионализм…

– Где же это ты меня нарисовала, Нюта? – сам не верю, что задаю этот совершенно идиотский вопрос, но уже поздно, и я – продолжаю:

– Я что – лечу? Тогда, где самолет или крылья? А если – иду или стою, то где земля, трава, цветы? Авообще-то, знаешь, ты молодец…

Но она принимается за рисунок снова, высунув от усердия кончик языка.

– Ну вот, и вы тоже удивились, доктор. Все удивляются, все и всегда. А я – нет. Я знаю, что Нюта – необычный ребенок, может быть – гениальный ребенок. Нет-нет, не беспокойтесь, я уже столько раз говорила об этом с ней, что говорить при ней – с вами… Ну, ничего такого, понимаете? Знаете, что меня удивляет? Не то, что она так рисует, а то, что она при этом так весела и беззаботна. Гениальные дети – другие. С детства – другие. И, чаще всего, с детства – несчастны. Я знаю, я очень много читала – и воспоминания, и – вообще… Сначала я пыталась ее уберечь – от всего. От обид, от стрессов, от – жизни. А потом поняла, что невозможно. Невозможно запереть ее в клетку. Даже – золотую. Мне пришлось с этим примириться, ведь другого выхода все равно – нет, понимаете? И еще мне пришлось понять, а что – взамен. Изменить шкалу ценностей, если хотите. И оказалось, что ценностей этих – всего ничего. Доверие, чувство защищенности и – любовь. Остальное – излишки цивилизации. Вы назовете такое отношение к жизни эгоистичным – пусть. Я ведь не собираюсь переделывать мир, единственное, что меня волнует – судьба моего ребенка, наделенного необычными способностями.

Нюта выпрямила спину и, не поднимая глаз, положила на стол карандаш. Потом посмотрела на мать, затем на меня. И кивнула.

…Я на бумаге – ожил. Я – двигался, мои руки, ноги, даже – глаза. И небо двигалось вокруг – я летел. Я – летел…

…– Нюта, понимаешь, меня никто никогда не рисовал. А – вот так… Я даже не знаю, что сказать. Ну, то есть, ты потрясающе рисуешь… Скажи, я могу оставить этот рисунок себе? Я бы повесил его здесь, в кабинете. Или – дома. Можно?

Она кивнула и – улыбнулась.

Рисунок – ликовал. Это было…

Ну вот, представьте, вы смотрите на собственный портрет, и вас охватывает озноб.

Такими были рисунки Нюты.

Позже, я увидел их – все…

3

– Свой первый рисунок она сделала в год и два месяца.

– ???

– Это правда, вы зря не верите. Верить – необходимо.

– Всем?

– Ну конечно. Как же иначе.

– Вас никогда не обманывали?

– Ну почему же, бывало – она смеется и теребит локон, а я… почти не слышу ее голос, вот смотрю на нее…

– Обманывали, даже один раз деньги украли. Цыганка одна… Я тогда рассердилась ужасно, ужасно, а потом увидела их еще раз – на вокзале, подошла и дала еще.

– Зачем, она же вас и так обворовала!

– Пусть. От хорошей жизни воровать не станешь.

– А вы – никогда не обманываете?

– Я не люблю обманывать… потом, это так хлопотно. Хотя, конечно – умею…

– А – Нюте? Ей вы тоже все рассказываете?

– Конечно. Все и всегда – как самой себе.

– Расскажите мне про ее первый рисунок, тот, в год и два месяца…

– Ей тогда первый раз попали в руки карандаш и бумага. И она нарисовала – небо…

– Просто – небо? Вы уверены?

– Да, у меня сохранился этот рисунок. Небо – облака, воздух, ветер…

– То, что вы говорите – удивительно. Я еще с таким не встречался.

– Мне иногда кажется – знаете, что? Что Нюта – ангел, который никак не может привыкнуть к нашей земной жизни и тоскует по небу. Отсюда – и рисунки…

– Почему вы пришли ко мне? Насколько я понимаю, вы не считаете, что ей нужна помощь психолога. Тогда – что?

– Это не я. Это из садика нас послали перед школой. А читать и писать Нюта давно умеет, она уже уйму книжек перечитала сама, она вообще – развитый ребенок, в шахматы играет… Вот не говорит только, но можно ведь и письменно на вопросы отвечать, правда?

– Можно, разумеется. Но ведь вы сами понимаете, в школе – свои порядки и законы. Кроме того, дети – иногда довольно жестокие существа. Приходится думать и об этом тоже.

– Я думаю. Нюта может учиться дома. А художественную школу она и так может посещать, без справки психолога, я там уже была, рисунки ее показывала. Ее возьмут в любой момент.

– Не сомневаюсь. Нюта – художник, у нее – талант, дар. Но вы не думаете, что не пытаясь помочь ей развить речь, вы лишаете ее чего-то очень важного. Ведь перед ней – вся жизнь, она же – маленькая еще.

– Нет, – голос ее делается почти ледяным. – Я живу, чтобы ее защищать и… я доверяю своему инстинкту. Мне предлагали сделать про нее передачу на телевидении, я – отказалась. Вырастет, сама решит куда и что. А пока – пусть летает.

Анна замирает, даже, по-моему, не дышит. Потом смотрит на часы и тихо-тихо:

– Простите, доктор, нам, правда, уже пора…

Как же хочется сразу перейти к концу моего повествования. К счастливому концу.

Захлопнуть ноутбук и выйти в сад.

Увидеть заходящее солнце и вспомнить, что главное в жизни – доверие, любовь и чувство защищенности.

И – согласиться…