Татьяна уламывала её несколько дней. Уломала. Не оттого, что была Маша излишне внушаема. Просто с бегством Закревского, в принципе, безразлично стало, как дальше судьба сложится. Если Петро, по уверениям Ярошевич, и впрямь любит до чрезвычайности, разве можно убить его наповал своей нелюбовью? Притвориться-то Маша способна. И она притворялась.

Закревский неизвестным науке органом почуял её нелады с Петро. Объявился громом среди ясного неба. Подгадал время, когда в библиотеке никого быть не могло. Оккупировал "читальный зал". Развалясь на стуле меж двух парт, критически осмотрел девушку и бесцеремонно выдал:

– Как дела? Говорят, замуж собралась? Ну и дура.

– Знаешь, что, Стас?
– ощетинилась Маша, в глубине души обрадованная его возникновением рядом.

– Ой, только не говори мне, что у вас с Петро неземная любовь, - лениво перебил он.
– На Джульетту ты не тянешь. Да и не способен он тебя по-настоящему увлечь.

– Это ещё почему?
– Маша решила прикинуться равнодушной и невозмутимой.

– Потому что тебе нравлюсь я. Он не тот человек, согласись.

– А если не соглашусь?

– Значит, соврёшь. Я-то знаю, что ты нарочно с ним встречаешься. Назло мне.

– Больно надо. Ты не много о себе воображаешь?

– Меньше, чем стоило бы. Я, Мань, лучше Петьки в тысячу раз. Но тебе не обломится. Всё достанется другой Маше.

– И ты пришёл мне это сообщить? Зря старался. Кстати, для чего?

– Нет, я так заглянул, от скуки, - Стас притворился, будто не услышал последний вопрос.
– Ты мне как человек интересна.

– Спасибо на добром слове. Оно, как англичане считают, и кошке приятно.

– Да не за что. Лучше послушай добрый совет, порви с Петькой, пока не поздно. Ни себе, ни ему жизнь не калечь.

– Ему?

– Разумеется, - Стас сделался серьёзным.
– Он ведь по Ножкиной второй год сохнет. Из нас двоих она меня выбрала.

– Только не говори, - Маша передразнила Стаса, - что Петро тебе всегда подражал и всегда завидовал.

– Что, он тебе поплакаться успел, как я у него с пелёнок в фарватере тащусь?
– Стас развеселился.

Надо посмотреть в словаре значение слова "фарватер", - решила она и улыбнулась Стасу.

– Похоже, вы друг друга стоите.

– Нет, я лучше.

– Это почему?

– Высокий, красивый...

– Да?
– весьма натурально поразилась Маша.

– Хорошо, симпатичный. Обаятельный, - продолжил перечислять Закревский, смешинки прыгали в серых глазах.
– Чертовски умный...

– Скромненько, - резюмировала Маша.

– Вот именно! Скромненько, но со вкусом. И, кроме того, я счастливчик. Мне всегда всё в жизни удаваться будет, - он верно оценил высоко поднятые брови девушки.
– Видишь ли, Маня, меня при рождении бог в макушку поцеловал, а судьба благословила. Я в "рубашке" родился и под двумя семёрками. "Рубашка" у матери в шкафу хранится, не вру. Она и мои семёрки меня всегда и везде вывезут.

Маша ничего не поняла из его похвальбы. Ну, про родившихся в "рубашке" она слышала. Дескать, такие особо удачливыми в жизни бывают, потому и пословица возникла. Самой сталкиваться с настоящими "рубашечниками", не просто с удачливыми, ей пока не доводилось. Врёт, наверное. А семёрки... Непонятно.

– Что значит "под двумя семёрками"?

– Это значит, что я родился седьмого числа седьмого месяца, в июле то есть.

– И ты веришь в мистическое значение семёрок?
– разочарованно протянула Маша.
– Веришь, что они в жизни помогут? Не труд, не талант, семёрки?

– Помогали, помогают и помогать будут. Разве ты не заметила, что у меня всегда всё получается? А как меня любят женщины!

– Кто?
– опешила Маша. Уж не ослышалась ли она?

– Женщины, Маня, женщины. И самые маленькие, в пелёнках, и постарше, и даже старушки.

Маша благоразумно промолчала, не решившись напомнить ему недавнее крушение спортивной карьеры. Не всё у него получалось. И семёрки не помогли. Вот не полюбила же его тренер Тарасова, восходящая звезда советской спортивной педагогики.

– Может, не столько они тебя любят, сколько ты их?

– Я, Мань, полюблю одну единственную и на всю жизнь. Мне так нагадали. Просто я женщин понимаю лучше, чем другие мужики. Всегда знаю, что им нужно, чего они в данную минуту хотят.