очертания печальной и горькой истины. Человек не должен отрекаться от

братьев своих, даже совершивших тягчайшие злодеяния, ибо если руки его и

чисты, то сердце непременно осквернено мимолетной тенью преступных помыслов.

Пусть же каждый, когда придет его час постучаться у врат рая, помнит, что

никакая видимость безупречной жизни не дает ему права войти туда. Пусть

Покаяние смиренно преклонит колена, тогда Милосердие, стоящее у подножия

трона, выйдет к нему навстречу, иначе златые врата никогда не откроются.

Перевод И. Разумовского и С. Самостреловой

Натаниэль Хоторн. Гибель мистера Хиггинботема

Однажды из Морристауна ехал молодой парень, по ремеслу табачный

торговец. Он только что продал большую партию товара старейшине

морристаунской общины шейкеров и теперь направлялся в городок Паркер Фоллз, что на Сэмон-ривер. Ехал он в небольшой крытой повозке, выкрашенной в

зеленый цвет, на боковых стенках которой изображено было по коробке сигар, а

на задке - индейский вождь с трубкой в руке и золотой табачный лист.

Торговец, сам правивший резвой кобылкой, был молодой человек весьма

приятного нрава и хотя умел блюсти свою выгоду, пользовался неизменным

расположением янки, от которых я не раз слыхал, что уж если быть бритым, так

лучше острой бритвой, чем тупой. Особенно любили его хорошенькие девушки с

берегов Коннектикута, чью благосклонность он умел снискать, щедро угощая их

лучшими образчиками своего товара, так как знал, что сельские красотки Новой

Англии - завзятые курильщицы табака. Ко всему тому, как будет видно из моего

рассказа, торговец был крайне любопытен и даже болтлив, его всегда так и

подзуживало разузнать побольше новостей и поскорее пересказать их другим.

Позавтракав на рассвете в Морристауне, табачный торговец - его звали

Доминикус Пайк - тотчас же тронулся в путь и семь миль проехал глухой лесной

дорогой, не имея иных собеседников, кроме самого себя и своей серой кобылы.

Был уже седьмой час, и он испытывал такую же потребность в утренней порции

сплетен, как городской лавочник - в утренней газете. Случай как будто не

замедлил представиться. Только что он с помощью зажигательного стекла

закурил сигару, как на вершине холма, у подножия которого он остановил свою

зеленую повозку, показался одинокий путник. Покуда тот спускался с холма, Доминикус успел разглядеть, что он несет на плече надетый на палку узелок и

что шаг у него усталый, но решительный. Так едва ли шагал бы человек, начавший свой путь в свежей прохладе утра; скорее можно было заключить, что

он шел всю ночь напролет и ему еще предстоит идти весь день.

– Доброе утро, мистер, - сказал Доминикус, когда путник почти

поравнялся с ним.
– Сразу видно хорошего ходока. Что новенького в Паркер

Фоллзе?

Спрошенный торопливо надвинул на глаза широкополую серую шляпу и

отвечал довольно угрюмо, что идет не из Паркер Фоллза, который, впрочем, торговец назвал лишь потому, что сам туда направлялся.

– Нужды нет, - возразил Доминикус Пайк, - послушаем, что новенького

там, откуда вы идете. Мне что Паркер Фоллз, что другое какое место. Были бы

новости, а откуда - не важно,

Видя подобную настойчивость, прохожий - был он на вид, кстати сказать, не из тех, с кем приятно повстречаться один на один в глухом лесу, -

заколебался, то ли отыскивая в памяти какие-нибудь новости, то ли

раздумывая, рассказать ли их. Наконец, ступив на подножку, он стал шептать

Доминикусу на ухо, хотя даже кричи он во все горло, и то ни одна живая душа

не услышала бы его в этой глуши.

– Вот есть одна маленькая новость, - сказал он.
– Вчера в восемь часов

вечера мистера Хиггинботема из Кимболтона повесили в его собственном

фруктовом саду ирландец с негром. Они вздернули его на сук груши святого

Михаила, зная, что там его до утра никому не найти.

Сообщив это страшное известие, незнакомец тотчас же вновь пустился в

путь, шагая еще быстрее прежнего, и даже не оглянулся на уговоры Доминикуса

выкурить испанскую сигару и поподробнее рассказать о происшествии. Торговец

свистнул своей кобыле и стал подниматься в гору, размышляя о горестной