осквернить себя даже такими прегрешениями, которые мы привыкли считать

плотскими. Если все это истина, то истина эта вселяет страх.

Разрешите пояснить это положение вымышленным примером. Некий почтенный

господин - назовем его мистер Смит, - считавшийся всегда образцом

нравственного совершенства, решил однажды согреть свои старые кости

стаканчиком-другим благородного вина. Дети его разошлись по делам, внуки

были в школе, и он сидел один за резным столом красного дерева, удобно

расположившись в глубоком, покойном кресле. В старости иные люди боятся

одиночества и, не располагая другим обществом, радуются даже дыханию

ребенка, заснувшего рядом на ковре. Но мистер Смит, чьи серебряные седины

могли бы послужить символом его безгрешной жизни, не ведающей иных

проступков, кроме тех, что неотделимы от человеческой природы, мистер Смит

не нуждался ни в детях, могущих защитить его своей чистотой, ни во взрослых, способных встать между ним и его совестью. И все же старикам необходимы

беседы со взрослыми людьми, или тепло женской ласки, или шум детворы, резвящейся вокруг их кресла, так как иначе мысли их предательски

устремляются в туманную даль прошлого и на душе у старого человека

становится зябко и одиноко. Не поможет тут и вино. По-видимому, так

случилось и с мистером Смитом, когда сквозь сверкающий стакан со старой

мадерой он вдруг увидел, что в комнате появились три фигуры. Это была

Фантазия; у нее за спиной висел ящик с картинами, она приняла облик

бродячего балаганщика. Следом за ней шла Память, уподобившаяся конторщику, с

пером, заткнутым за ухо, со старинной чернильницей в петлице и с тяжелым

фолиантом под мышкой. Позади виднелся еще кто-то, с головы до ног закутанный

в темный плащ, так что нельзя было различить ни лица, ни фигуры. Но мистер

Смит сразу догадался, что это Совесть.

Как трогательно поступили Фантазия, Память и Совесть, решив навестить

старого джентльмена в тот момент, когда ему стало казаться, что и вино уже

не играет такими красками в стакане и вкус его не так приятен, как в те дни, когда и он сам и эта мадера были моложе! Едва различимые в полутемной

комнате, куда малиновые занавеси не впускали солнечный свет, создавая

приятный полумрак, три гостьи медленно приблизились к седовласому

джентльмену. Память, заложив пальцем какую-то страницу в огромной книге, остановилась справа от него. Совесть, все еще пряча лицо под темным плащом, встала слева, поближе к сердцу, а Фантазия водрузила на стол панораму с

картинами и увеличительным стеклом, установленным по его глазам.

Мы упомянем здесь лишь несколько картин из множества тех, которые

всякий раз, как дергали за шнурок. возникали одна за другой в панораме, подобно сценам, выхваченным из действительной жизни.

Одна из них изображала залитый луной сад; в глубине виднелся невысокий

дом, а на переднем плане, в тени дерева, можно было различить две фигуры, освещенные бликами луны, - мужчину и женщину. Молодой человек стоял, скрестив на груди руки, и, надменно улыбаясь, победоносно смотрел на

склонившуюся перед ним девушку. А она почти распростерлась у его ног, словно

раздавленная стыдом и горем, не в силах даже протянуть к нему стиснутые в

мольбе руки. Она не смела поднять глаза. Но ни ее отчаяние, ни прелестные

черты ее лица, искаженные страданием, ни грация ее склоненной фигуры -

ничто, казалось, не могло смягчить суровость молодого человека. Он

олицетворял собой торжествующее презрение. И, удивительное дело, по мере

того как почтенный мистер Смит вглядывался в эту картину через

увеличительное стекло, благодаря которому все предметы, словно по

волшебству, отделялись от холста, - и этот сельский дом, и дерево, и люди

под ним начали казаться ему знакомыми. Когда-то, в давно минувшие времена, он частенько встречался взглядом с этим молодым человеком, когда смотрелся в

зеркало; а девушка была как две капли воды похожа на его первую любовь, на

его идиллическое увлечение - на Марту Барроуз! Мистер Смит был неприятно

поражен.

– Что за мерзкая и лживая картина! = - воскликнул он.
– Разве я