– Мой? Нет, нисколько!
– ответил Уолтер, присматриваясь к картине.
–

Хотя постоите, дайте взглянуть. Да-да, что-то изменилось, и, пожалуй, к

лучшему, но сходство осталось прежним. Выражение стало более оживленным, чем

вчера, словно блеск глаз отражает какую-то яркую мысль, которая вот-вот

сорвется с губ. Да, теперь, когда я уловил взгляд, он кажется мне весьма

решительным.

Пока он рассматривал портрет, Элинор обернулась к художнику. Она

глядела на него печально и с тревогой и читала в его глазах сочувствие и

сострадание, о причинах которых могла только смутно догадываться.

– Это выражение… - прошептала она с трепетом.
– Откуда оно?

– Сударыня, на этих портретах я изобразил то, что вижу, - грустно

молвил художник и, взяв ее за руку, отвел в сторону.
– Взгляд художника, истинного художника, должен проникать внутрь человека. В том-то и

заключается его дар, предмет его величайшей гордости, но зачастую и весьма

для него тягостный, что он умеет заглянуть в тайники души и, повинуясь

какой-то необъяснимой силе, перенести на холст их мрак или сияние, запечатлевая в мгновенном выражении мысли и чувства долгих лет. Если бы я

мог убедить себя, что на этот раз заблуждаюсь!

Они подошли к столу, где в беспорядке лежали наброски гипсовых голов, рук, не менее выразительных, чем некоторые лица; зарисовки часовен, увитых

плющом; хижин, крытых соломой; старых, сраженных молнией деревьев; одеяний, свойственных далеким восточным странам или древним эпохам, и прочих плодов

причудливой фантазии художника. Перебирая их с кажущейся небрежностью, он

поднял один карандашный набросок, на котором были изображены две фигуры.

– Если я ошибаюсь, - продолжал он, - если вы не видите, что на вашем

портрете отразилась ваша душа, если у вас нет тайной причины опасаться, что

и второй портрет говорит правду, то еще не поздно все изменить. Я мог бы

переделать и этот рисунок. Но разве это повлияет на события?

И он показал ей набросок. Дрожь пробежала по телу Элинор, она едва не

вскрикнула, но сдержалась, привыкнув владеть собой, как все, кому часто

приходится таить в душе подозрения и страх. Оглянувшись, она обнаружила, что

Уолтер подошел к ним и мог увидеть рисунок, но не поняла, заметил ли он его.

– Мы не хотим ничего менять в этих портретах, - сказала она поспешно.
–

Если мой портрет выглядит печальным, то тем веселее буду казаться рядом с

ним я.

– Ну что ж, - поклонился художник, - пусть ваши горести окажутся

воображаемыми и печалиться о них будет лишь этот портрет! А радости пусть

будут столь яркими и глубокими, что запечатлеются на этом прелестном лице

наперекор моему искусству.

После свадьбы Уолтера и Элинор портреты стали лучшим украшением их

дома. Разделенные только узкой панелью, они висели рядом и, казалось, не

сводили друг с друга глаз, хотя в то же время неизменно провожали взглядом

каждого, кто смотрел на них. Люди, много поездившие на своем веку и

утверждавшие, что знают толк в таких вещах, относили их к числу наиболее

совершенных образцов портретного искусства, тогда как неискушенные зрители

сличали их черту за чертой с оригиналами и приходили в восторг от

удивительного сходства. Но самое сильное впечатление портреты производили не

на знатоков и не на обычных зрителей, а на людей, по самой природе своей

наделенных душевной чуткостью. Эти последние могли сначала скользнуть по ним

беглым взглядом, но затем в них пробуждался интерес, и они снова и снова

возвращались к портретам и изучали изображения, словно листы загадочной

книги. Прежде всего привлекал их внимание портрет Уолтера. В отсутствие

супругов они обсуждали иногда, какое выражение художник намеревался придать

его лицу, и все соглашались на том, что оно исполнено глубокого значения, хотя толковали его различно. Портрет Элинор вызвал меньше споров. Правда, они каждый по-своему объясняли природу печали, омрачавшей лицо на портрете, и по-разному оценивали ее глубину, но ни у кого не возникало сомнений, что

это именно печаль и что она совершенно чужда жизнерадостному нраву их