– Нет богов славянских и греческих, а есть один Бог на всех, - сказал негромко Мечислав.

– Ну вот, - засмеялся Бакуня.- Младой-то ваш ещё путается в словах, но есть среди христовых печальников люди куда болеекрасноречивые. А я вам так скажу - не только люди берут от бога, но и бог берёт от людей. И коли Перун берет от русичей, то он нам родным становится по крови. А значит и защищает он нас как своих родовичей. Неужели греческий бог, которому всё едино, что грек перед ним, что варяг, что фряг, что печенег способен защитить русичей в годину испытаний? И не защитит, а на Ударяющего бога вся наша надежда.

Хотел Мечислав возразить Бакуне, но не нашёл слов. Да и откуда им было взяться, если в том же христианском храме был он всего пять раз в свой последний приезд в Киев. Все его знания о Боге пришли в основном от матери, но и Людмила, наверное, не нашла бы нужных слов, чтобы возразить красноречивому ведуну. Мечислав здорово рассердился на себя за немоту, а потому и сошёл с возвышения, на котором стоял стол, от греха подальше. Попусту лаяться и с дядьями, и с Бакуней проку нет. Тут нужны такие слова, чтобы достали до самого сердца, а у Мечислава таких слов нет, да и знает он мало, много меньше того же Бакуни, который обошёл и объездил полмира.

От огорчения Мечислав пошёл в крайнюю боковуху, чтобы подумать на досуге, чем же истинный Бог лучше богов славянских. Жёнку Забаву он и не чаял здесь встретить, но так уж вышло, что пришёл за нею хвостом. А как уж она его миловать начала, так и вовсе всё на свете забыл Мечислав, даже Веснянку, которую обещал любить вечно. Чуть со стыда не сгорел Мечислав за такое свое непотребное поведение. Да и зачем ему Забава, коли уже всё сговорено с другой. А теперь что же, брать эту в жёны, а Веснянку оставить в Плеши? Конечно, боярину и две жены не обуза, но ведь это язычнику, а у христианина более одной жены быть не может. И выходит, что истинный Бог строже относится к людям, чем славянские идолы. То-то Бакуня обрадовался бы, глядя на незадачу Мечислава. И было бы из-за чего терять голову. Не люба ведь ему Забава, а приключилось с ним всё это из-за жалости. Сейчас она плачет, а как Мечиславу её утешить, коли ни мужа у нее, ни отца, и род её разорён, и податься ей некуда.

– У меня дите Куцаево под сердцем, пусть воевода твой похлопочет за меня перед Великим князем, а то выходит, что я без вины виноватая.

– За тем и вешалась мне на шею?
– обиделся невесть от чего Мечислав.

– Я вешалась?!
– у Забавы даже слёзы высохли на глазах: - Сам кинулся чёрным коршуном на белу лебедицу.

Врёт жёнка и даже не краснеет, но ведь не станешь же спрос с неё учинять пусть даже и за откровенную ложь. Если ты мужчина и боярин, то сам, будь добр, отвечай за свои поступки.

– На Ладомира надо было вешаться, уж он бы тебя не дал в обиду.

– Побоялась я, - честно призналась Забава.
– Да и отцова кровь ещё не просохла на его руках. А ты тихий да ласковый.

Во второй раз не следовало бы Мечиславу ей поддаваться, да уж больно призывно белели её ноги в полутьме. Теперь уж, конечно, не скажешь, что миловались в горячке.

– Так поможешь или нет?
– не упустила своего Забава.
– Я ведь не в жёны к тебе прошусь.

– Помогу, - без охоты выдавил из себя Мечислав.- Раз в тебе Куцаев плод, то не должны тебя обездолить, тем более что отец будущего ребёнка погиб за Великого князя.

Когда выходили из боковухи столкнулись нос к носу с Пересветом. Ну, словно поджидал он их здесь. А Забава вместо того, чтобы шмыгнуть тихой мышкой в сторону, стала льнуть к Мечиславу. Мало Пересвет, так вся челядь это видела. А Пересвет, конечно, не упустил своего, когда сели за стол вечерять узким кругом:

– На чём поладил с жёнкой, Мечислав?

И все дядья на него уставились, будто совершил он нечто из ряда вон выходящее. Мечислав краснел, а Забава хоть бы что, покрикивала только на челядинок да зыркала глазами.

– Ребёнок у неё будет от Куцая, а потому и просит она твоей заступы, Ладомир, перед Великим князем.

– Ну, если непраздна, то будет ей заступа, - усмехнулся плешанский воевода.
– Но ведь мало взять, надо ещё и удержать до той поры, пока ребёнок подрастёт.

– Я удержу, - подала голос Забава, хотя никто её не спрашивал.
– Мечислав поможет.

Никакого слова не давал ей Мечислав, а вот вцепилась в него жёнка, что не вдруг оторвешь. Знал бы, что так будет, за версту бы обошёл ту боковуху.

– Такая она жизнь, Мечислав, - посочувствовал Пересвет.
– Каждому мужчине выпадает в ней и своя жена, и своя вила, что вечно норовит утащить на дно самого глубокого и тёмного омута.

А дядья на Пересветовы слова долго смеялись, хотя Мечислав так и не понял, что в тех словах было смешного. Ну да им, пожившим на свете подольше, наверное, виднее.

Для князя Владимира весть о радимецком бунте явилась громом среди ясного неба. И уже тогда ударило в голову, что не только в радимичах тут дело, и если не взять мер быстрых и решительных, то обернуться всё это может большой бедой. Хотел было идти на радимичей с малой дружиной - большая-то разбрелась по чужой земле, зоря городки и веси, - но поопасился вот так, в спешке, соваться в кипящий котёл.