Нур было заколебался, но княжий взгляд подтолкнул его к двери вслед за боярином Швартом.

– Садись, боярыня, - указал Владимир на ложе.
– В ногах правды нет.

– Негоже мужней жене сидеть или лежать на чужом ложе, - Людмила от обиды даже лицом помолодела.
– Не ждала я от тебя, князь, что ты начнёшь бесчестить меня с порога. Такое поведение и для язычника постыдно, а христианину так себя вести и вовсе великий грех.

Досада Владимира прошла, растерянность тоже, даже настроение улучшилось. Людмилу он больше не приглашал, а сам сел и взглянул на неё при этом насмешливо:

– Блуда ты, выходит, любила больше, чем ныне любишь Ладомира, если для его спасения отдалась простому мечнику, а сейчас брезгуешь князем.

– А может тот мечник стоит поболее иного князя.

Сказала сгоряча и зашлась в краске. Но Владимир почему-то не принял её слава за обиду. А удивило его то, что он страха в ней не почувствовал. Вероятно, знала женщина, что её любимый далеко и руки князя до него не дотянутся.

– Киевская старшина упрекает меня, что я не чту дединых обычаев. А по тем обычаям с разбойников спрос особый, до последнего родовича. Твой-то младший сын из рода Гастов.

– Если грозишь смертью сына, то согнусь я под тебя Владимир, но это уже не под князя согнусь, а под ирода, которому этот грех не проститься никогда.

Владимир уже пожалел, что помянул малого. Так нудить жёнку - срам для Великого князя. А до срама князь опускаться не должен, даже если рядом нет видоков. Тогда уж лучше силой оттоптать лебёдушку, чтобы унять жар в крови. Поступок этот хоть и не княжий, но не иродов. Вот только вряд ли в этом насилии будет для Владимира сладость. Ибо сладость для князя, когда ложатся из преданности, а силой гнуть следует, только когда в том есть нужда. Тогда это будет не грехом, а лишь необходимостью. Сейчас же насиловать женщину – блажь, и нудить её угрозами - тоже блажь. Князь должен свои желания держать в узде, а иначе не усидеть ему на столе.

– Принуждать не буду, - холодно сказал Владимир женщине.
– Коли не люб я тебе, то твоя воля.

Владимир встал с ложа, подошёл к столу, налил из ендовы в чарку вина и неспеша выпил. Жар в крови угас сам собою. Иные заботы пали на ум.

– Не для утех звал я тебя, боярыня, а для серьёзного дела. Поедешь к боярину Ладомиру и скажешь ему от имени Великого князя, чтобы ушёл он с моей земли. Тогда не будет взыску ни с него самого, ни с его родовичей и ближников. А кровью я больше нудить людей к новой вере не буду. Про это тоже скажи. Передай Шварту, чтобы отвёз тебя домой.

И только когда покинула Людмила подворье, Владимир пожалел, что отпустил её. Вспыхнуло желание с новой силой, хоть садись на коня и пускайся в погоню. И что он нашел в этой женщине – красы особой нет, и телом огрузла. Владимира всегда влекло к худеньким. Разве что Куцаева вдова Забава средь его наложниц была сдобна телом. А после родов и вовсе раздобрела, догнав Людмилу. Потому, наверное, и отдал её князь ближнику Будимиру без сожаления. А привёл Забаву к князю Ладомир, выходит, и здесь совпали их желания?

Вспомнил Владимир о плешанском воеводе, и злоба вновь колыхнулась в сердце. Не надо было отпускать Волка с миром. Сколько раз пересекались их дороги, и теперь добром они не разойдутся.

– Нур, седлай коней, - крикнул Владимир.

Поначалу действительно за Людмилой решил броситься в погоню, но потом круто развернул коня к Будимировой усадьбе. Знал, что боярин сейчас находится там с женой Забавой. А почему поступил так, а не иначе, забыл в горячке объяснить самому себе.

В Будимировой усадьбе Великого князя не ждали и долго топтались у ворот. А как те ворота распахнули, так сразу поняли - князь не в духе. Холопов он обругал последними словами, а одного, подвернувшегося под горячую руку, даже огрел витенем. За Владимиром въехали мечники. Тут уж многих Будимировых челядинов прошиб пот - не со спросом ли прибыл в усадьбу Великий князь?

А тут ещё на беду боярин Будимир замешкался с сапогами, и пока Забава ему помогала, забыла впопыхах прибрать волосы. Князь, восходя на крыльцо, бросил ей сквозь зубы:

– Патлатою встречаешь гостя, словно не боярыня, а потаскуха какая-нибудь.

У Будимира от слов княжьих оборвалось вниз сердце. Прежде Владимир редкого боярина навещал в усадьбе, а к Будимиру ворвался вихрем. А уж чем мог не угодить ему ближник, так и не пришло на ум.

Первую чарку князь против всякого ряда принял не из рук Забавы, а из рук холопки, которая от такой чести растерялась и сомлела в испуге. Пил князь долго и жадно, кося злым глазом на боярыню. А покончив с мёдом, притянул её к себе и поцеловал в уста. Конечно, гостя так и по обычаю положено приветить хозяйке, но князь слишком уж затянул это приветствие.

Вошедшие с князем мечники смущённо покашливали. У боярина Будимира лицо пошло бурыми пятнами. Уже и то срамом для него было, что взял он Забаву из потаскух княжьих, но ведь взял честью и обвенчался христовым рядом. Что сластолюбив князь, это знали все, но ранее он хоть меру соблюдал и не мял жён на глазах их мужей.

Владимир, наконец, оторвался от губ боярыни и бросил небрежно хозяину:

– Зови к столу, Будимир, привечай гостя.

Владимир и сам сел, и Забаву усадил рядом с собой, а Будимира придержал в отдалении. Это уже по всем приметам немилость. Но и здесь Будимир смолчал, принял княжью блажь как должное.