По словам служки, Перунов схрон располагался на берегу протоки. Поверху ничего, считай, не видно, все кладовые вросли в землю.

Шли тяжко - протока оказалась мелковатой. Скребли ладьей по илистому дну, и уж когда совсем стало невмоготу - осушили вёсла. Изяслав велел располагаться на ночной привал - глупо шириться потемну в чужих местах.

Кое-как приткнули ладью к берегу, а после сами сыпанули на траву без всякой опаски. И быть может, зря. Не нравилось здесь Изяславу, а почему он и сам бы ответить не смог. Пока мечники суетились вокруг костров, молодой боярин стоял у края зарослей, вслушиваясь в объятый темнотой мир.

– Слышишь?
– спросил он у подошедшего Басалая.

Боярин не только не слышал, но и ничего не видел в трёх шагах. Разве что светляки мелькали вдали.

– Какие светляки?
– удивился Изяслав.
– В било бьют. Вот так же, помнится, стучало Перуново сердце на холме близ Плеши.

Басалай снял с плеча Изяславову руку и даже отодвинулся в сторону. Решил, видимо, что зять тронулся умом.

– Неужели не слышишь?

– Светляки вижу, - раздражённо воскликнул Басалай.
– Если это вообще светляки.

– Одесную?

– Нет ошую. И впереди тоже. А звуки, откуда доносятся?

Но Изяслав Басалаю не ответил, а вдруг, резко обернувшись, крикнул расположившимся у костров мечникам:

– Отходите к ладье!

Запоздал со своим предостережением Изяслав. Стрелы сыпанули со всех сторон и от приткнувшейся к берегу ладьи тоже стреляли. Кто успел скинуть бронь, тот смерть принял грудью, а осторожных били в глаз.

– Теперь-то слышишь?
– ощерился Изяслав, приседая.

Но Басалай и теперь не слышал, зато видел, как из темноты сыпанули к кострам люди с обнажёнными мечами в руках. К ладье боярин не побежал, шмыгнул в заросли, но и здесь не нашёл спасения. Клацнули у его лица белые волчьи клыки - и всё померкло в глазах киевского боярина, даже светляки погасли.

Мечислав проснулся оттого, что кто-то встряхивал его за плечо, и почудился сквозь дрёму знакомый голос, насмешливый, как всегда.

– Вставай, боярин, а то проспишь Даждьбогову колесницу.

– Пересвет?

И долго ещё таращил Мечислав в удивлении глаза на невесть откуда взявшегося в ложнице Белого Волка. И не один был Пересвет, ещё двое в волчьих шкурах стояли у входа. В одном из них Мечислав узнал Летягу, спасённого Вилюгой в Киеве при разорении капища языческих богов.

– Ты как сюда попал?
– спросил он наконец у Пересвета.

Но тот лишь молча бросил ему одежду в руки. И тут только заметил Мечислав, что не улыбается Пересвет, а серьёзен, как никогда. И даже холодок вдоль хребта пробежал у молодого воеводы - от страха, что ли?

В горницу входил, уже зная, кого там встретит, а потому и не удивился холодным Ладомировым глазам. Кроме воеводы там сидели ещё двое - щербатый Перунов ближник Бакуня и седобородый волхв, некогда спасённый Мечиславом от радимицких мечей, про которого он знал теперь, что это его отец, бывший киевский боярин Блуд.

– Проспал Плешь, воевода, - хмуро бросил от стола Ладомир.- Это тебе не бабьи подолы стеречь.

Мечислав побурел от обиды на несправедливый упрёк. Никого другого, кроме Ладомира, плешане не пустили бы в город, а потому не так уж и велика вина молодого боярина.

– Ты зачем убил Перуновых волхвов?
– ощерился на Мечислава Бакуня.
– И капища Ударяющего зачем разорил?

Щербатый говорил неправду – не зорил тех капищ Мечислав. Не успел. Но если бы не опередил его Изяслав, то он свершил бы благое дело своей рукой, хотя, может быть, меньшей кровью. А потому и сказал Мечислав надменно, глядя прямо в узкие глаза ведуна:

– Это было сделано волею Великого князя и во благо истинной веры.

– Я тебя предупреждал, Ладомир, вскармливаешь ты подле себя нашу погибель, - Бакуня зло отставил чарку в сторону.

– Отведи его в поруб, - бросил через плечо воевода Пересвету.
– Пусть посидит до вечера.

Вот как довелось встретиться. А Мечислав по иному хотел поговорить с Ладомиром. И там, в далёком Киеве, мнилось, что убедит он его в своей правоте и даже слова тогда находились нужные. Ну не мог же такой умный и справедливый человек не понять и не принять того, что поняли и приняли люди гаже его душой и ущербнее умом. Как же можно держаться за ложных идолов в свете истинной веры? А ныне столкнувшись нос к носу с щербатым Бакуней и упрямой спиной воеводы, понял вдруг Мечислав, что не поймёт Ладомир его слов. И мысль в голове утвердилась одна - враги они ныне с Ладомиром и в будущем тоже враги. Такие как он не меняют своей веры, будь она трижды ложной. Чувство справедливости крепко держит их в заблуждении. А почему так выходит - решать не Мечиславовым умом.

Заперли Мечислава в подклеть. Пересвет подтолкнул его в спину на прощание. Его шёпот дошёл до молодого боярина, когда за спиной уже громыхнули засовы:

– Лаз там, у пола, доски толкни и беги.

Лаз действительно был, и Мечислав знал отсюда дорогу, и вывела бы она его за плешанские стены в заросли на берегу Двины. Но он в тот лаз не полез, а поставил доски на место, да ещё и ногой притопнул. Бежать - значило признать правоту Ладомира и вечное его превосходство. Но сейчас неправ был именно Ладомир, хотя сила оказалась на его стороне. Если не хватило слов Мечиславу, чтобы это доказать, то хоть в действиях он не должен осрамиться. Если муки и смерть это единственный способ настоять на своей правоте, то, значит, так тому и быть. Негоже приверженцу истинного Бога уступать печальникам деревянных идолов.