У Даджбогова кудесника Щура голос слабый, тихий, а глаза из-под седых бровей цепко держат Ярополка. А тому за Щуровой тихостью чудится большая сила, сила неодолимая, с которой бороться бесполезно, поскольку никому не дано опрокинуть надолго и всерьёз порядок в этом мире.

– Волхвы Перуновы взалкали власти. Кровью жертв пытаются они взрастить своего бога до неслыханных размеров и тем разрушить неизменное течение времени, где всё просчитано вперёд на века. Но эта попытка обречена на провал, а возвеличенного Перуна время сломает так же легко, как ломает сухую былинку расшалившийся ветер.

Долго говорил кудесник Щур тихим бесцветным голосом, но так и не сказал, что же делать Ярополку. Принять ли с достоинством всё, что выпадет на его долю, либо следует оседлать коня и бросить вызов Владимиру. Даджбог даёт только тому, кто способен взять и удержать. Способен Ярополк удержать киевский стол - значит быть посему, а не способен, так Щур и его волхвы перейдут на сторону победителя. Не видят ближники Даджбога смысла в том, чтобы противится течению времени и пытаться изменить ход событий давно предопределённых. Выходит, что Ярополк тоже должен принять всё, как оно есть, и не пытаться сделать больше того, что он может сделать, дабы не уронить себя в княжеском и человеческом достоинстве, а там время рассудит?

Однажды он уже пытался спросить брата за вину, казавшуюся несомненной, а на самом деле восстал против порядка, завещанного отцом, вероятно по наущению Даджбога. Это не Владимир мстит Ярополку, а взбаламученный порядок вещей, который непременно вернётся в своё прежнее состояние, если не мешать ему своим чрезмерно глупым усердием.

Так рассуждал кудесник Щур, если, конечно, князь его правильно понял. Но будет ли в той, вернувшейся в прежнее русло реке времени место для Ярополка, про это неведомо никому, даже Щуру. Легко предсказать то, что происходит с установленным волей Даджбога порядном, как-то: смена дня и ночи, смена времени года, рождение и непременную смерть всего живого, но разве Даджбоговы волхвы обязаны отвечать за безумных, которые своим бунтом корёжат и себя и других. И чем больше такие люди упорствуют в своих заблуждениях, тем неизбежнее будет их гибель в мире этом, и в мире том, который существует над нами и вместе с нами. И совершенно напрасно мы пытаемся по неразумию изменить свой мир, не понимая того, что менять придётся настолько великое, что неподвластно даже богам, а не только людям. А потому надо ждать - ждать пока Даджбог подаст знак князю Ярополку, если, конечно, на то будет его, Даджбогова, воля.

Не убей, не ударь, не растряси - иначе всё это неизбежно отразится на твоих детях, если им суждено родиться в взбаламученном потоке. А Ярополк убил, а потому виновен, и вина его перейдёт на потомков, если к тому времени всё не войдёт в нормальное русло. Исправить содеянное Ярополку не по силам, но по силам не усугубить положение, не громоздить плотину из трупов, не убивать без нужды, а остаться человеком и князем, пьющим полной чашей горечь за свершённые прежде ошибки. Что выпадет на его долю, то и выпадет - не должен он ни гневить судьбу, ни прятаться от неё.

А выпало Ярополку рано по утру увидеть Владимировы ладьи у киевской пристани и содрогнуться всем телом и за себя, и за брата, вставшего по неразумию и молодости на скользкий путь, чреватый большой кровью. Киев успел закрыть ворота перед чужим князем, но и своего князя благодарить было не за что. Город не был готов к долгой осаде: прошлый урожай съеден, а новый ещё на полях. А потому не услышал Ярополк доброго слова от киевлян, пока ехал по возбуждённым улицам в к воротам, чтобы полюбоваться чужими ладьями на Днепре.

Боярин Блуд даже крякнул, увидев с высокого киевского тына силу новгородскую. И по гулу, пронёсшемуся за его спиной среди ближних бояр, Ярополк понял - осуждают. Да и мудрено было не осуждать князя, поднявшего бурю и не озаботившегося средствами к спасению. Войско-то давно следовало собрать, как только пришли вести о возвращении Владимира в Новгород, а Великий князь Киевский медлил, непонятно чего ожидаючи. Уже и киевского воеводу Привала посекли новгородцы, и Полоцк взяли, а киевляне, по милости Ярополка, сидели дурнями на лавках да чесали затылки. Боярин Басалай принялся считать Владимировы ладьи, но скоро бросил - то ли разумения не хватило для точного счёта, то ли сила к Киеву подошла неисиислимая.

Владимировы ратники ставили шатры вокруг киевского тына чуть ли не на расстоянии полёта стрелы, всем своим видом показывая, что киевлян они не боятся.

– Варягов у князя Владимира более четырехсот, - прикинул всё тот же Басалай, который силился пересчитать подошедшую рать, словно она от его усердия могла растаять в одночасье.

– Где же четыреста, - возразил боярин Блуд.
– Никак не менее шестисот. Да своя дружина, да Волки Перуновы. Старшина новгородская тоже вся с ним. А тут ещё чудь призвал, говорят, князь Владимир и кривичей.

– Коли прорвутся за тын, то...- боярин Боримир, стоявший одесную от Ставра не договорил и махнул рукой.

О таком обороте дела никому думать не хотелось, но думать было надо - город, взятый на щит, предаётся разграблению. Долгая осада, между прочим, тоже отразится на боярской мошне. Блуд подсчитал в уме убытки, которые уже понёс, и которые ещё предстояло понести, и покачал головой от огорчения. Надо полагать, что не только бояре, но и простые киевляне прикидывают сейчас, во что им обойдётся княжья усобица.