Вместо этого они затребовали у банка данных исследования в масштабе всего города на предмет установления любого чернокожего, осужденного за какое-либо преступление в течение последних пяти лет. С условием, что у него есть кличка Сонни и шрам на лице. Таковых оказалось шестьдесят четыре, что было неудивительно.

В черте города практически невозможно черному человеку взрасти без того, чтобы не заработать хоть какой-нибудь, да шрам. А из-за того, что рубцы, образовавшиеся вокруг первоначальной раны, на черной коже смотрелись грубее и ярче, чем на белой, то шрамы и бросались в глаза в первую очередь. Кинжальный шрам над левым глазом Уэйда тоже был струпом. Ему говорили, что удалить такой струп-"келлоид" можно путем облучения в сочетании с хирургическим вмешательством и приемом гормональных препаратов, но Уэйд отказался, сохранив шрам до конца своих дней. На работе это не отражалось.

Оставалось показать Ассанти шестьдесят четыре фотоснимка. Он их рассматривал, вертел так и сяк, действительно стараясь помочь. Увы, будучи белым, он никак не мог взять планку. А потому в конце концов просто сдался.

Бент и Уэйд вынуждены были снова выйти на улицу поохотиться.

Эйлин была уже на месте, когда Клинг добрался туда в десять минут шестого, в среду. Извинившись за опоздание, он опустился в кресло, предложенное ему Карин Левковиц. Он глаз не мог оторвать от Эйлин. Она была довольно небрежно одета — в потертой джинсовой юбке и хлопчатобумажном свитере под цвет глаз, — но выглядела очень свежо, была красива и буквально светилась счастьем. Карин объяснила, что до его прихода они сообща радовались первому полноценному успеху в бригаде по освобождению заложников. Только в прошлую ночь она...

— Это не такой уж великий триумф или что-нибудь вроде того, — быстро произнесла Эйлин.

— Ну — боевое крещение, более или менее, — улыбнулась Карин. — Крещение огнем.

— Немножко не те слова, — сказала Эйлин, — какой там бой... Или — огонь.

Теперь они обе улыбались. Внезапно Клинг почувствовал себя чужаком в этой компании. Он не знал, какой смысл Эйлин вкладывала, например, в слово "огонь", и ощущал себя иностранцем в своей родной стихии. Огонь — это зажигание, сгорание. Погореть можно было на работе. Открыть огонь значило стрелять. Зато Карин, как казалось Берту, знала точный смысл всех слов, произносимых Эйлин, знала, какие понятия она имела в виду, и это чувство разделенной близости каким-то образом выбивало его из седла.

— Поверь, — сказала Карин, — я рада, что ты смогла это сделать.

Но что, Боже, все-таки произошло прошлой ночью? Клинг ломал себе голову. Они что же, не собирались его посвятить?

— Счастлив, что я здесь. — Он улыбнулся.

— Я вам скажу, над чем мы потеем, — заявила Карин, — и, возможно, вы сможете нам помочь.

— Буду весьма счастлив, — сказал он, сознавая, что повторяется, и почувствовал себя самым дурацким образом. — Если смогу, — кротко добавил он.

Впрочем, он все еще ломал себе голову: чем он мог помочь...

Карин рассказала, что они обсуждали. Правда, сначала она вернулась к той щекотливой истории, происшедшей в прошлом году, в Карнавальную ночь, то есть в Ночь Дураков, 1 ноября [6] . Ему казалось, что уже столетие минуло с тех пор, когда он сунул нос не в свое дело. И вмешательство привело к тому, что Эйлин потеряла двух подстраховщиков и оказалась в исключительно опасном положении, лицом к лицу с убийцей-маньяком.

— С той поры, — объяснила Карин, — Эйлин сетовала на то, что вы...

— Ну, знаете, — начал Клинг. — Я всего лишь старался...

— Я знаю это, — произнесла Эйлин.

— Я говорю, что меньше всего хотел очутиться между тобой и твоими телохранителями. Я знаю Энни Роулз. — Он повернулся к Карин. — Она — отличный полицейский. Тогда как другой полисмен...

— Шанахан, — сказала Эйлин.

— Шанахан, — подтвердил он. — Да. Его-то я не знал...

— Майк Шанахан.

— Поэтому и вышла путаница. Я не знал его, он не знал меня...

— Да, да, — сказала Эйлин.

— Я ведь что говорю? Да лучше в я руку отдал на отсечение, чем оставил тебя с глазу на глаз с убийцей.

Все замолчали.

— Я думаю, — заметила Карин, — Эйлин все это знает.

— Уж надеюсь, — сказал Клинг.

— Она также знает... Ведь правда, Эйлин? Что вас следовало бы считать причиной потери подстраховщиков и что...

— Послушайте, я же говорю...

— ...вас нельзя обвинять в том, что она застрелила Бобби Уилсона.

— А кто это так считал, что я виноват?

— Эйлин так думала.

— Это — правда? — Он повернулся к ней.

— Да, думала.

— Что я... Да как ты могла такое подумать? Я и говорю: этот тип идет на тебя...

— Знаю.

— С ножом...

— Я знаю.

— Ну и как я должен был поступить? Не только я, любой офицер...

— Да, Берт. Теперь я это знаю.

— Иисусе Христе, вот уж не думал, что ты меня винила.

— Это все очень сложно, — сказала Эйлин.

— Ну да, да. Но ты не можешь винить...

— Это также связано с изнасилованием.