Он позвонил в тот самый миг, когда в моей комнате от души ржали два обормота. Пришедший чуть позже Женя взялся помогать Михаилу разбирать каракули на распечатке сканов, чтобы я побыстрей закончила с работой и не беспокоилась о ней, пока он объясняет расположение экспонатов, то есть наших картин, на выставке. В общем и целом, минут через пять о выставке благополучно забыли все.

Сначала всё было чинно и благопристойно. Женя изо всех сил старался понять слова, написанные очень небрежной рукой. Затем он вчитался и понял, что перед ним рукопись любовного романа за авторством весьма трепетной девицы. Результат: я плачу от смеха, пальцы нервно вздрагивают, попадая не на те клавиши, а эти!.. Эти два оболтуса, соревнуясь в остроумии, читают друг другу сцены, заменяя неразборчивые слова — на такие, от которых ещё чуть-чуть — у меня начнётся истерика. А ещё чуть позже они придумали комментировать текст.

— «Она подарила ему ослепительную улыбку!» — с пафосом читал Михаил.

— И он долго хлопал ослепшими глазами, не понимая, какой дурак вдруг выключил свет, — мрачно договаривал Женя.

— «Она тревожно нахмурилась, стеснительно улыбаясь ему!» — завывал один.

— А потом посмотрела на себя в зеркало — и упала в обморок! — подхватывал другой.

Теперь уже звонок Кости спас меня — от этого ужаса.

Откликнулась я на него, всё ещё будучи в комнате. Из зловредности, наверное. И нисколько не удивилась его изумлению:

— Что это?

— Сейчас… — Я вышла из комнаты, прихватив блокнот и карандаш, и спряталась в ванной. — В моей комнате сидят Михаил и Женя. Диктуют мне любовный роман.

— Диктуют? — уже саркастически переспросил Костя, но чувствовалось — уже улыбается. — Мне показалось, они там сборник анекдотов составляют.

Расслышав приглушённый дверью взрыв нового хохота, я улыбнулась сама. Сначала я побаивалась, что папа будет ругаться из-за шума, но всё обошлось. Папа сказал, что время детское — до одиннадцати парни могут хохотать сколько им угодно, и что в нашей квартире давно не было слышно такого здорового смеха. А мама принесла нам ещё чаю и горячих пирожков. С тестом она любит возиться, но ведь я и папа — много ли съедим? А тут такое счастье — два голодных студента! Кормить немедля!

Я объяснила Косте комичную ситуацию с рукописным романом, созданную студентами, а он задумчиво сказал:

— Странно, что они подружились.

— Почему — странно? У вашей семьи что — с семьёй Жени старинная вражда? — поддразнила я.

— Тебе смешно? — Он усмехнулся. — Нет, самого Женю я знаю мельком — и то, благодаря тебе. С представителями его семьи не общался, хотя слышал об отце. Просто мне кажется, что ребята такие разные, да ещё после той драки…

Я поняла: он вспомнил, каким образом Михаил узнал про меня — устроив драку в университете, причём не без помощи дружков, хотя последнее ему и не помогло… Я села на пол, прислонившись к ванне, и положила перед собой открытый блокнот.

— Ну, они поняли друг друга, — объяснила я. — Поняли, что делить нечего, и Женя теперь вроде как даже опекает Михаила.

— Опекает?

— Я мягко выразилась. Женя уговаривает твоего братишку пойти в свою секцию, а тот ещё думает. Сентябрь кончается, скоро набора не будет. А Женя считает, что Михаилу надо научиться драться.

— И всё-таки не понимаю, почему Михаил начал приходить к тебе…

— Я же говорила тебе, что мы с ним побеседовали по душам, — снова усмехаясь, ответила я: слава Богу, про рисунки Михаил ничего не рассказал старшему брату! — А ещё ему понравился мамин чай. А ещё диктовки, которые он считает обалденной ржачкой. А ещё… — Я замолкла, пару секунд думая, говорить ли, нет ли. — А ещё он сюда ходит, потому что ты не приходишь. Был бы ты здесь — мы с тобой сидели бы вдвоём…

— Я думал об этом, — признался он. — До середины октября потерпишь?

За сегодняшнее время я столько думала о новостройках, что обрадованно ляпнула:

— О, к середине октября дом сдаёшь?

— Какой дом?

— Прости… Я из Михаила вытянула, что ты работаешь в строительстве, — покаялась я. И гордо добавила: — Из меня получился бы хороший шпион или дознаватель, правда?

Он хмыкнул, как мне показалось, с каким-то облегчением.

Не выдержав и втайне надеясь, что он сам расскажет о вторжении Веры в кафе, я внешне беспечно спросила:

— Костя, а ты успел поесть в том кафе?

— В одиночку есть неинтересно, — с сожалением сказал он. — Перехватил, конечно, кое-что, но всё на бегу.

Представив, как он бегом спасается от Веры, я невольно улыбнулась и взялась за карандаш. Прежде чем кончик грифеля коснулся страницы блокнота, я попросила:

— Костя, ты сегодня рано… Я тебе всегда что-нибудь рассказываю. Так вот. Рассказ с тебя. Я же в этом кафе ни разу не была. Расскажи, какое оно? Ну, так — интерьер, уютно ли в нём, что подают, какое у них фирменное блюдо. Сегодня я тебя не видела, в новое место не попала — хоть голос твой послушаю. Расскажи, а?

Немного удивлённый, он хмыкнул. И — сначала медленно, а потом — ободрённый моими уточняющими вопросами, уже увлечённо начал рассказывать. Это называется — я хитро усыпила бдительность подозреваемого объекта.

Я вслушивалась в его низкий спокойный голос, и карандаш жёстко чертил главные линии будущего портрета, более мелкими и частыми штрихами растушёвывал тени на лице, которое постепенно являлось мне на рисунке. Слушая Костю и представляя, что он рядом, я начала замечать в быстро ложащихся на бумагу штрихах необычные особенности: теней было много — лицо появлялось так, словно Костя сидел в темноте, где время от времени возникали бегучие огни. И пару раз я замечала, что те тени, которые я уже нарисовала, очень хочется стереть, а потом вдруг оказывалось, что они на нужном месте. Как будто он сидел не в квартире, а где-то в темноте, где время от времени появлялось недолгое освещение.